— Слушай меня! К монарху нашему долженствует питать обожание.
Новобранцы покорно внимали с детства знакомым, пугающим словам: бог, царь, церковь!.. Как быстро — спустя пять лет — ушли они из памяти матросской…
— Садись… Урок третий. Каблуки вместе, носки врозь… Руки на коленки… Гляди в глаза… Не сутулься… Ну! Гляди отдание чести… И чтоб честь как молния, чтоб рука как на пружинке летала. Ладони как досточки — вот (рука обучающего замелькала). Виды отдания чести бывают разные: честь знамени и погребальной процессии, честь на ходу стоящему начальнику, честь на ходу идущему начальнику, честь на бегу стоящему начальнику, честь на бегу идущему начальнику. Честь есть полный твой вид и смысл. Как честь отдаешь — видно, какой ты матрос. Годный, с выправкой или какой. Встать!
Обучающий разомкнул шеренгу, поставил людей на шаг друг от друга. Десятки рук взбрасывались и опускались, взбрасывались и опускались…
Прошлогодние новобранцы с приходом более молодых вступали в свои права и первый раз вкушали сладость начальствования.
— Ну, стой, стой! Говори, с кем дело имеешь?
— Со старослужащим…
— С господином старослужащим!
— С господином старослужащим.
— Тебе старшим!
— Мне старшим, господин старослужащий.
— То-то…
Вечер. Чадят керосиновые лампочки под потолком в каморах роты. Мерцают лампады. В полутьме тихо, почти шепотом перебрасываются словами новобранцы, сбиваясь в кучки, ожидая окриков, команд и неожиданных действий начальства. Старослужащие умело вызывают серых на расспросы и как бы нехотя начинают бесконечные флотские истории, выбирая такие, которые в полутьме больших камор заставляют цепенеть и ужасаться. Год тому назад старослужащие были сами новобранцы, сами цепенели и ужасались — теперь пришел их черед быть старшими, и, наслаждаясь этим новым ощущением, старослужащие следуют традиции…
Шепотом, оглядываясь, потому что не все можно говорить вслух, один из них рассказывает новобранцам о либавском корабле… Среди мертвой тишины шепчет матрос:
— И там смерть даже принимают. Никому не пожелаю попасть туда…
Либавский корабль! До гроба памятный. Не могу и я не вспомнить историю твою.
Год 1912-й. Либава. Ослепительны, на рейде, стоят корабли. Ослепительнее всех один — с острым тараном. Этот корабль, в отличие от всех — молчалив и в отличие от всех — неподвижен. С этого корабля доносятся только бой склянок и редкая команда. Ослепительная окраска корабля обладает странным свойством: ежедневно с раннего утра она исчезает, а днем к двенадцати часам опять сияет на солнце. Только одна шлюпка ходит между кораблем и берегом. Не видно на шлюпке матросов — там офицеры. Название корабля — «Грозящий».
Согласно расписанию для умеренного климата в пять часов утра, а летом в четыре тридцать — побудка. Ревет горн, и рычат унтера: «А н-ну, вставай, не валяйсь!»
Без единого слова встают матросы. В безмолвии вяжут койки. Положено всем нижним чинам российского императорского флота постоянное место на все долгие годы службы — на ночь подвесная койка в три четверти человеческого роста. И люди, скорчившись, спят в ней. В тишине выносят койки наверх, умываются, и никто никого не шлепнет от веселой силы по голой спине. В тишине босые матросы выходят на палубу, где стоят, как мертвые, часовые. /Матросы медленно опускаются на колени. Из шлангов бьет вода. Кирпичом трут палубу, белую, как офицерская кость. Трут, сдирая кожу с суставов, трут рядами, и над кораблем только тяжкое дыхание. В семь сорок пять горнист играет повестку, в семь пятьдесят пять выходит караул. Появляются вооруженные господа офицеры и строятся на шканцах. Наконец выходит командир и принимает отрывистые рапорты. В семь пятьдесят девять звучит команда:
— На флаг и гюйс — смирно!
Замирают все. Штилевое, бесцветное море отражает бесцветное небо. В восемь часов на всех судах перезвон: бьют склянки четыре двойных удара.
— Флаг и гюйс поднять!
— Слу-шай, на кра-улл!
Барабанщик бьет поход, и разом все головы, коротко остриженные, обнажены. День начался… Очередной день из положенных — по приговору каждому матросу — лет. За политику! «Грозящий» — пловучая каторжная тюрьма Балтийского флота. Каждый идет на свое место, отскребывает краску и красит вновь. На корабле только красят и отскребывают — в молчании, годами… Беспощадное шкурье — унтера с наганами и дудками стоят повсюду. И каждый день, годами, боцман — кривой и рябой, женщины его не любят — гнусит «политикам» одно и то же: