Чуть шевельнулись новобранцы…»
— Арш!
Пошли…
— Ногу-и! Рравнение!
Унтер шел перед строем, оборотись к нему, плывя на носках, командуя и властвуя над всеми.
— Ать-ва-и-ире! Так, так… Ногу-и! Тверже ставь, не рассыпешься!
Дрожат стекла флигелей и бьют барабаны. Пар поднимается над безостановочно бьющими землю людьми.
Ррах, рра-х, ррах…
— Ноги не слышу! Глухим не мог стать! Ногу-и! Руки унтера в такт рассекали воздух.
— Руки, руки! Маши ими! Плавность дай! Бери науку, пользуйся, пока я есть. Главное в этой науке вид дать, силу!
Ррах, рра-х, ррах…
Мрачен сегодня ротный… Его высокоблагородие с похмелья… В собрании вчера засиделся. Ходит по канцелярии тощий, безбородый, волосы ежиком.
— Ну, вечерком устрою им фредставление и сам развлекусь.
Барабан бьет на вечернюю справку. Рота подравнялась. Дневальный шаги слушает, дверь распахнул и в сторону… Замер… Вошел ротный».
Обучающий рявкнул:
— Ир-рна!
— Здорово, ребятушки.
— Здра-жла-васокродь!
Ротный прислонился к стенке, скрестив руки на груди. Светят керосиновые лампы. Стоят, вытянувшись, матросы. Лица у всех серо-красные.
— Ну!
Молчат. По уставу на такое — ответа не полагается.
Ротный загнусавил:
— Фофьянствовали?
Молчат. Действительно, по случаю получки сполоснули, с благословения обучающего и вместе с ним.
— Фьяные были?
— Так что, васокродь… Оно, если кто… самую малость… казенную чарку…
Показывает обучающий пальцами, — вот, мол, чу-тиньку.
— Руки по швам!
— Виноват… Чтоб в доску пьяных — не было, васокродь.
Ротный гнусавит:
— Ну, два шага вперед — кто фрикладывался к вину.
Стоят.
— A-о… Ну, будем рыбку удить…
Тащит бумажку из кармана.
— Я все знаю… Знаю, кто на карачках ходил, кто стекло давил… Горшков!
— Есть.
— Фьян был, налакался. Маму не выговаривал. Куклин!
— Есть.
— На белых медведей охотился на дворе, травил.
Один прыснул.
— Молча-ать! Ир-рна! Фромотал, наверное, все? Меньков!
— Есть.
— Ага… Морда в синяках. Честь не отдал, грубил. Штрафовать, фороть буду. Кашку березовую любишь?
Вот дотошный командир, где он, сукин сын, все узнал?
Обучающий моргает, но вид делает строгий — у, сволочи, пьяницы, сосуны проклятые. Ротный гнусит:
— Еще один есть. Матерый. Унтер — шаг вперед…
Обучающий шагнул.
— Дежурным будешь неделю! Эх ты, фьянчушка, не фролей кафельку.
И вдруг запел:
— Отрубили кошке хво-о-ост… Ну, это какой сигнал? Сомов!
— Становись в карэй, ва-сок-родь.
— Дурак. Ну, а ты?
— В цепь ложись, ва-сок-родь.
— Так. А это: тятенька у маменьки просил кусок говядинки, дай, дай, да-а-ай!.. Не знаете? Меньков.
— Есть.
— Фолучи фятнадцать. Дать три табуретки!
Поставили табуретки.
— Ломакин!
— Есть!
— Исполнить.
Стоит матрос. Глаза опустил..
— Не фонимаешь? Ну!
Шагнул Ломакин к табуреткам…
Гнусит ротный:
— Меньков, ложись. Раздевайсь…
Стоит человек, пояс снял. Брюки расстегивает, подштанники расстегивает, спускает — стыдно. Рота глаза опустила.
Гнусит ротный:
— Вот, братцы, фрастуфки не взысканы быть не могут. Фомните. Ложись, Меньков. Ломакин, бери фрут!..
Парень на табуретки лег, ноги вытянул, каблуки вместе. Руки по швам.
Гнусит ротный:
— Начинай, Ломакин, как следует.
Ломакин стоит испуганный.
Меньков вздрагивает.
Кричит ротный:
— Ну!
Ударил матрос матроса, а сам закрыл глаза. Ротный кричит:
— Зачем глаза закрываешь, бей в открытую…
Меньков ладонью тело сверху прикрыл. По ладони ударило, отнял — ожгло. Сует ладонь туда, сюда.
Гнусит ротный строю:
— Фачему головы офущены? Какой вид? Гляди как следует! Ну, фатит…
Встал Меньков. Пояс уронил, руки не слушаются, — пуговицы застегнуть не может.
— Меньков, одной пуговицы нет. Флохо, флохо. Ну, становись на место.
Обошел роту.
— Фрощайте, ребятушки.
— Счастлив-оставатьс-васокродь.
Ушел. Сегодня у командира экипажа прием, торопится.
Загудела рота. Обучающий кричит:
— Не разевай рты! Тихо! Эх, дела… Разойдись!
Меньков один стоит. На него не глядят… Стыдно…
Порасползлись все по нарам… Тьма собачья…
Сел Меньков на нару, локти на колени, голову обнял, завыл. Окрикнул его дневальный:
— Не шабарши. Ложись…