Корабль грохочет командами:
— А ну, вставай — не валяйсь!
Сигнал подымает людей. Унтер-офицеры самозабвенно свистят. От натуги у них вздуваются шеи, вспухают вены и наливаются кровью глаза…
— Койки вяза-ать, умываться!
Матросы торопливо скатывают и вяжут койки, ополаскиваются и бегут по трапам на верхнюю палубу в рассветный холод. Горнист уже играет «Малый сбор», и они летят наверх на молитву. Когда матросы, теснясь на трапах, на секунду останавливаются, шкуры-унтера бьют их снизу цепочками дудок, приговаривая:
— Ходом!
— А ну, веселей!
— Не копайсь!
— Шевелись!
Дрожа от холода, матросы — все восемь рот — выстраиваются на верхней палубе.
Из дверей кормовой надстройки выходит седой, прокуренный корабельный священник, застегивая на ходу рясу и поправляя немытыми пальцами наперсный крест.
Фельдфебель, обходит роту и шепчет:
— Опять какая-то сука накурила в кубрике! Поймаю — искалечу!
Вахтенный начальник командует:
— На молитву, шапки долой! — и сотни матросов хором, в унисон — уныло просят о «хлебе насущном».
После молитвы пьют чай. Из яро начищенных огромных красномедных чайников льют в кружки кипяток и приготовляют немыслимое пойло: крошево из черных сухарей, чая и топленого масла.
— Приятново аппетиту.
— Целуй Никиту, а коль нету его — козла моево.
С запада надвигается серая мгла. Начинает лить дождь. Горн ревет; «Движение вперед», вызывая людей на работу.
Унтера свистят:
— Ходи на приборку!
Выходят босые, дабы сберечь обувь. Рабочие парусиновые брюки подвернуты дюймов на пять, рукава голанок тоже — приказано беречь одежду. На палубы, заливаемые дождем, низвергается вода… из шлангов!
Вода льется со всех концов сильными струями, обдавая людей. Дождь превращается в ливень, и все парусиновые чехлы, навесы, одежды становятся сырыми и темными. Но люди безостановочно льют воду из шлангов по верхней палубе и разгоняют ее по линолеуму жилых помещений. Она проникает во все щели, и таким образом разводится сырость. Настилы палуб набухают. Матросы Долго, яростно и послушно трут их кирпичами, посыпав Предварительно песком. Они сидят мокрые, на корточках и, наваливаясь на кирпичи, — трут, трут, трут, медленно подвигаясь вперед. Боцман покрикивает свое вечное:
— Тери, тери, ребята! Штоб как чертов глаз все блестело!
А дождь все льет, и вода бежит и бежит. Но приборка идет по расписанию, и дождь дела не меняет.
Корабли блестят множеством медных частей, и у каждой с тряпками, порошком и мазью сидят люди и трут, трут, трут… Блеск меди особо ценится начальством, и на чистку ее, сверх отпускаемых средств, выдаются деньги из сумм, положенных на окраску корабля, по благоусмотрению командиров. Пусть корабли блестят всегда, как в воскресенье!
Ветер уносит тучи, и дождь прекращается. Приборка окончена. Палуба на корабле подсохла. Она бела и блещет чистотой.
За пятнадцать минут до подъема флага — «Повестка». Двадцать четыре человека грохочут по трапу, и на левых шканцах стеной выстраивается караул. Шканцы есть святое и почетное место на корабле. Здесь оглашаются высочайшие приказы. На шканцах нельзя громко говорить. На шканцах, когда выходит командир корабля, офицеры отходят на левый борт, оставляя его на почетном правом…
В семь часов пятьдесят пять минут горнист играет «Большой сбор». Из люков снова вылетают один за другим матросы — все восемь рот — и быстро выстраиваются по обоим бортам. Офицеры, ежась, заспанные, несвежие, еще небритые, спешат к своим ротам.
Старший офицер здоровается с матросами. Он ненадолго задерживается перед присланными новобранцами:
— Как тебя зовут?
— Камешков, васокродь.
— Сидел в карцере?
— Никак нет, васокродь.
— Что за матрос — не сидел! Посадить на трое суток! А кто из вас сидел, ну?
— Я сидел, васокродь…
— Плохо, плохо, братец… Только начинаешь службу и уже сидел. Плохой матрос. Посадить на трое суток!
И старший офицер, посмеиваясь, идет дальше. Он сегодня — все это видят — в прекрасном настроении. День будет легкий, тьфу, тьфу, не сглазить!
На палубу подымается командир корабля. Ему докладывают о подъеме флага. Воцаряется неживая тишина.
— Смирр-на!
Офицеры докладывают командиру о том, что во вверенных им частях все в исправности, даже если это и не соответствует действительности. Но того требует ритуал, устанавливавшийся веками. Командир, приняв рапорты, подходит к офицерам, выстроенным по старшинству, и здоровается с ними. Старшие лейтенанты, лейтенанты и мичманы подобострастно и осторожно пожимают его руку.