— Пей тут — на том свете не дадут.
— Благослови, господи.
— Первенькая…
Потом идут к артельным бачкам, по уставу молятся: «Очи всех на тя, господи, уповают, и ты даеши нам пищу во благовремении…» — и усаживаются по шестеро. Старший оглядывает всех, стучит ложкой, подавая знак: начинай есть. Едят неторопливо, не позволяя себе вылавливать густое, в обиду другим, а то, неровен час, ударят тебя по лбу: «Ложка твоя узка, тащит три куска, разведешь пошире — и четыре!»
Ложки несут ко рту, подставив под них ломоть хлеба, чтобы не проливать еду.
Обед кончен, и негромко бурчат матросы:
— Ел, не ел, за столом посидел — за обед почитай.
— Мало те?
— Пообедал бы ишо раз, чего ж.
— Лопнешь.
— Пузо разтягиватца, не лопнет.
На кораблях эскадры взвивается сигнал «ОН» — треугольный белый флаг с четырьмя вертикальными синими полосами. Флаг обозначает отдых, и не положено, даже при адмиральском посещении, тревожить в этот час команды.
После обеда отдыхает и. кочегарный кондуктор Храмцов.
Каютка у него душная. Он снял китель и с карандашом в руках прикидывает:
— Значит, по табели окладов, выходит мне жалованья триста шестьдесят рублей в год, за выслугу добавочно — сто восемьдесят, морского довольствия — тридцать; в заграничном плавании — все тридцать семь рублей, а то и пятьдесят, квартирные в Кронштадте — сто пятнадцать рублей; если в Питер перевестись — квартирные сто пятьдесят четыре рубля двадцать пять копеек. Надо перевестись бы, хотя тогда морское довольствие долой, но все выходит больше на девять рублей двадцать пять копеек. На поддержание одежды пятьдесят рублей в год, потом, может, какая командировочка набежит — положим по сорок пять копеек кормовых в сутки и по целковому прогоны — пассажирские; какие беспорядки случатся — добавочные за усмирение матросов, положим, по полтиннику… Жить можно… Сосчитать теперь, сколько мне служить до отставки… Уже вышло десять лет сверхсрочной, до пенсии еще осталось десять лет. В тысяча девятьсот двадцать третьем году получаю пенсию и иду в запас… Перед запасом надо бы перевестись куда-нибудь. Выбрать куда бы поехать. Подальше конечно, — получишь тогда большие прогоны… При отставке, значит, высочайше пожалуют званье потомственного почетного гражданина…
Храмцов сидит, выписывает из памятной книжки Морского ведомства все номера статей и параграфов о службе кондукторов и сверхсрочных, о льготах. Сводит в столбики цифры, подсчитывает… Сладкое занятие! Человек семнадцать лет служит, еще десять вытянет. В соку ведь еще — всего сорок восемь лет будет. Заведенье откроет, понятно, во Владивостоке, город знакомый… Расходы надо поменьше делать, деньги на книжку сполна класть — шесть процентов!.. «Вот уже скоко рублей набежавши за службу, учитывая наградные за секретные сообщения начальству».
Храмцов вспоминает, что время уже идет к «ученью». Пора. Он медленно идет по коридорам и палубам, сверлит глазами матросов, поправляет на ходу, если что не так. Спустился к кочегарам. У кочегаров в кубрике кто-то читает внятным и тихим голосом. Застыл Храмцов, подслушивает:
— «Офицеры разнятся от нижних чинов по общественному положению и по служебному. Матрос происходит из низших слоев населения, мало развитых и бедных, офицер же принадлежит к более привилегированному сословию». Вот как пишут…
«Стой! Куда гнет? Куда гнет? — Притаился Храмцов: — Все надо сначала узнать: кто что скажет, а потом уже брать».
— «Между обоими существует пропасть от рожденья, трудно переходимая как с той, так и с другой стороны!» Да… А может, это и не так, братцы? От бога все равные родимся… Да… В последнее время установилось даже прямо-таки враждебное отношение мужика к барину и нижнего чина к начальству…
Храмцов вне себя: «Ах, стервец!..»
— Бывают редкие случаи, когда нижний чин уважает и любит начальника как такового, но он никогда не будет считать его своим и будет бояться доверять ему свои сокровенные мысли, боясь осуждения.
— Эт точно.
— В отношении службы: матрос отбывает повинность, а офицер есть представитель ненавистной нам власти, заставляющей нас служить, и поэтому офицер в данном случае представляется как угнетатель.