— Что и говорить — твоя правда…
Храмцов аж побелел: «Ах ты, сукин сын… агитатор!» Он спешно разыскал одного из своих «доверенных» и приказал ему:
— Беги в кочегарку и не выпускай из кубрика никого. Понял?
— Так точно.
— Ни души!
И бегом к старшему офицеру. Стук-стук в каюту.
— Войдите.
Вошел. Каюта — игрушечка: на письменном столе два вентилятора гудят, прохладно, стоит сифон содовой воды.
— Васокродь, агитатора накрыл. Читает!
— Где, кто?
— Вс… вслух читает… Офицера — извините, васокродь, так и читает — угнетатели, заставляют служить… Нельзя, говорит, доверять им…
— Ах, каналья!
Старший офицер схватил фуражку и бросился в кубрик… Храмцов за ним. Подбежали. Матрос стоит, караулит.
— Никто не уходил?
— Никак нет, васокродь!
Прислушались.
— Теперь поутихло во флоте, но это временно. Успокоенья, конечно, нет…» Ведь так, братцы? Настроение нижних чиной вполне зависит от политических течений в народных массах… Куда, значит, народ пойдет, туда и нам…
— Против народа не пойдешь!
Разом старший офицер и Храмцов вошли в помещение. Команда, как полагается:
— Стать смирно!
— Чем заняты?
— Вот Алексеев читает, васокродь.
Алексеев держал книжку в зеленой обложке. Старший офицер вырвал ее! Глянул… Что? Как? Обложка, а на ней: Вице-адмирал светлейший князь А. А. Ливен. «Дух и дисциплина нашего флота». Второе (посмертное) издание. Издание Морского штаба. СПБ… Не подделка? Перелистал. Нет, подлинная книга… С портретом светлейшего. Сам вице-адмирал… Фу-ты черт!
— Алексеев, где взял?
— Так что в магазине… С уступкой, держанная.
Стоит смирно.
— Зачем?
— Интересуюсь, васокродь. В книжке вот указано — как к лучшему наладить и как что.
Тихий стоит Алексеев, спокойный. Формально не придраться: читает книгу начальника Генерального морского штаба. Старший офицер ко всем:
— Он вам тут ничего «такого» не говорил?
— Никак нет, васокродь.
Храмцов вставляет:
— Дозвольте, васокродь, они тут от себя говорили, что нет, мол, доверия господам офицерам.
— Говорили?
Отвечают как один:
— Никак нет, васокродь. Ослышавшись господин кондуктор. Мы что в книжке написано слушаем.
Старший офицер круто повернулся, книжку забрал и вышел из кубрика. В коридоре он недовольно сказал Храмцову:
— Вам нужно быть повнимательней.
— Виноват, васокродь.
— Так получается черт знает что!
— Виноват, васокродь…
— За Алексеевым понаблюдайте.
— Есть, васокродь.
— Как он вообще?
— Матрос был исправный… Самому невдомек… Вот теперь разве…
Старший офицер вызывает ротного командира:
— А что за тип Алексеев? Храмцов доложил, что он агитирует матросов.
— Простите, Николай Григорьевич, этот Храмцов просто дурак. Алексеев исправный, тихий, смирный матрос. Ни в чем ни разу не замеченный. К чтенью он дейставительно имеет склонность, но читает священное писанье и дозволенные книги.
Старший офицер успокоился.
Ротный отправляется в свою каюту п на всякий случай вынимает из несгораемого шкафа папку с личным делом Алексеева. «…Имеет двух братьев, один из них токарь на Ижорском заводе, религиозная сестра» и т. д.
Сведения эти помогали офицерам судить о внешних причинах, влиявших на поведение вверенных им нижних чинов, но, несмотря на все сведенья и ухищренья начальства, невозможно было изолировать даже закабаленных на кораблях матросов от влияния бушевавших на берегу рабочих забастовок. Революционные идеи вторгались всюду, обнажая противоречия, колебля привычные «законы и правила», провозглашая свои и борясь с тем, что было органически чуждо основным человеческим потребностям. Людей захватывала эта справедливая борьба, и они шли на нее, даже если она была смертельно опасна.
Ротный вызывает Алексеева.
— Честь имею явиться, васокродь!
— Алексеев!
— Есть, васокродь.
— Почему ты книгу читал?
— А я, васокродь, все читаю. Прямо тянет… А тут, вижу, книжка флотская, про нас. С уступкой, держанная. Кабы новая, дорогая, не взял бы, деньги у нас какие…
— Что же ты вынес из нее?
— Как изволите говорить?
— Что же ты понял из чтения?
— Про дисциплину. В чем какие грехи. Какие новые порядки должны быть.
— Ну, какие?
— Справедливые, чтоб команда довольная была.