Ротный благожелательно поглядывает на смирного «искателя правды»…
— Ну, иди, Алексеев.
— Счастливо оставаться, васокродь.
Идет Алексеев в гальюн. Там уже ждет его кочегар Харитонов. Харитонов тихо спрашивает:
— Ну?
Алексеев шепчет в ответ:
— Застукали. Шкура эта Храмцов донес. Таскали. Святого, дурака изображал. Всем, мол, что положено для пользы дела, интересуюсь, все читаю.
— Не подозревают?
— Нет… Но книжку отобрали для проверки. Придется теперь на евангелии работать.
— Вали.
— Т-с… Идут, — и пошли товарищи обратно, в кочегарку.
Что ж делать — действовать надо! Все годится, что в дело сгодится, а дело большое — Российская социал-демократическая рабочая партия (большевиков) через Санкт-Петербургский комитет ведет на флоте работу.
В кочегарке от угольной пыли жизни нет.
В кочегарках жара нестерпимая… Кочегары голые, черные. Скрежещет лопата, уголь летит в топку — в совершенно белое пламя. Кочегары от него теряют зрение. Очки бы полагались, да их нет. Стонет один кочегар, и новобранцев:
— Испить бы…
— Не пей, — хуже будет…
Вода, как чай, теплая, ее и в рот не возьмешь, противно. Из опреснителя — не настоящая вода. Ее пить — только до ветру бегать и в испарину ударяться… Во рту уголь, в носу уголь, в ушах — везде. Во рту вкус, точно опилки железные…
— Грудь теснит…
У кочегаров лбы платками повязаны — иначе пот бежит, смотреть мешает и разъедает глаза. Пот черный, с углем смешанный, вредный! Лампочки угольные тускло горят. Нет мочи! Устал новобранец, прислонился к переборке:
— О-о-й!..
Ожег плечо. Переборки накалены, прислоняться к ним нельзя, надо было выстоять… Подошел к матросу Алексеев — жаль ему товарища…
— Облей меня, друг, водой, облей Христа ради… Не могу терпеть..
— Нельзя, родной, хуже будет…
Матрос руками за голову схватился, стонет. Алексеев над ним стоит, чем помочь не знает.
— Плохо тебе, сходи в лазарет…
Но старшина в лазарет не отпускает:
— Становись на вахту!
— Да больной же он!
— Вижу, не слепой. С такой болезнью и три вахты отстоять можно…
Скрипнул Алексеев зубами, но промолчал…
Запомним все, товарищи дорогие, придет наш час!
А наверху, над кочегаркой, — на палубе идет по расписанию артиллерийское ученье.
У зарядного станка встали матросы по порядку номеров.
Работают молча. Рядом стоит с секундомером офицер-артиллерист. Он подсчитывает время от времени — ать-два-три-четыре, — подхлестывая работу матросов, и размышляет про себя: «Москвитянин» дал в минуту двадцать два заряжания. Мировой рекорд! Я должен добиться рекорда своего калибра».
— Ать-два-три-четыре.
«Приказать, чтоб матросы старались… Нажать, нажать!..»
— Ать-два-три-четыре…
Матросы молча повторяют стремительные движения одно за другим, замок щелкает и щелкает, снаряды ударяются в стопор приемника… Минута, две, три, четыре, пять…
— Ать-два-три-четыре.
Секундная стрелка бежит по циферблату.
Скорострельность необходимо поддерживать на одном уровне в течение достаточно длительного времени — пока хватит снарядов, не менее получаса. Каждый снарядный, в грохоте, не слыша команд, должен поднести более сотни снарядов за тридцать минут.
Офицер стоит с секундомером. Станок щелкает, и люди повторяют и повторяют стремительные движения одно за другим…
— Ать-два-три-четыре…
Офицер подсчитывает и размышляет дальше:
«В Цусимском бою пятидюймовки русских кораблей давали два, три, четыре, с трудом пять выстрелов в минуту, и считалось, что большего добиться нельзя. Мы, молодые офицеры, пришедшие после Цусимы, погнали показатели вверх».
— Ать-два-три-четыре…
«В 1912 году шестидюймовки дали на состязательной стрельбе в среднем — двенадцать выстрелов в минуту, что было достигнуто нами после семи лет тренировки матросов».
Офицер ускоряет темпы:
— Ать-два-три-четыре! Ать-два-три-ире!
Офицер смотрит работу шестидюймовых. Он видит, как прибойничный, вынимая из казенника прибойник, поднимает его кверху, как делалось это годами. Офицер приказывает опустить его книзу и пускает секундомер… Стрелка бежит, замок щелкает… Артиллерист потрясен результатом: скорость заряжания поднялась с двенадцати до тринадцати выстрелов. Артиллерист внимательно изучает движения и позы каждого номера, вглядываясь в потные с напряженными желваками мускулов лица… Артиллерист не постигает тайны, и замок продолжает щелкать… Приказ: снова поднимать прибойник кверху. Опять бежит секундомер: опять двенадцать выстрелов. Снова прибойник книзу. Артиллерист вглядывается в людей и понимает: вынутый тяжелый шест прибойника раньше, когда его брали кверху, проходил близко от лица картузного. Картузный невольно вздрагивал. Каждое вздрагивание на терцию замедляет выстрел… Прибойник идет книзу — вздрагиваний нет, показатель скорострельности поднялся до тринадцати! Если картузный двенадцать раз не вздрогнет — корабль выиграет сегодня одно заряжание.