Неведов знает, что мичманы не могут и не смеют думать о нем иначе. А вдруг? И он представляет себе позу и голос одного из мичманов:
— Гс-да! Капитан первого ранга нас, так сказать, ошеломил! Он знает нас по выпускам! Весь день, должно быть, зубрил по списку. Осчастливил! Только раз ошибся с Алексеем, но это не в счет… Алексей, не возражай! Старик, ей-богу, сидит сейчас и думает, что изумил нас: при всех своих сложных обязанностях командир корабля успевает запомнить, кто когда выпущен и когда произведен. Браво! Вдумайтесь, гс-да! Ведь для этого-то он нас и позвал.
Командир отказывается от дальнейших попыток сближения с офицерами, но все-таки, глядя на лейтенанта, у которого умерла вчера сестра, которая чуть ли не троюродная племянница его жены (что-то в этом роде), он спрашивает:
— Сколько времени… эм… была покойница больна?
— Три недели, господин капитан первого ранга.
— Своевременно ли подавалась медицинская помощь? (Что я спрашиваю!)
— Так точно.
— Э-м-м… В котором часу умерла? (Боже!)
— Во втором часу ночи. — Голос лейтенанта дрожит…
— Позволите налить? Гм…
На секунду мелькает мысль: «Теперь они, может быть, скажут, что у меня прекрасные порывы, что я суров, но чуток… Хотя?..»
Командир кончает пытку. Он со стыдом говорит (фу, как все противно):
— Я так рад, господа, нашей встрече. Мне было так приятно отдохнуть после службы в тесном товарищеском кругу. /Мы будем собираться чаще… Эммм… Да-с… Чуть не забыл… Я не хотел говорить о делах, но все же напомню — готовьтесь, господа офицеры, к приезду адмирала Небольсина…
Командир смотрит на часы.
— Ну, я так рад, так рад… Но завтра рано вставать, господа… Хотя для моряка это дело привычное. Я сам просыпаюсь в шесть. Дольше спать не могу. Рекомендую и вам, господа… Да… я так рад… Эмм… Вот-с… (Откуда этот язык — «Вот-с»?!)
Офицеры встают, откланиваются.
Командир остается один. Он идет в свой кабинет, задергивает портьеру, садится в кресло, затягивается любимым табаком и начинает вечер сначала. В тишине каюты происходит нервный, острый разговор человека с самим собой. Ему необходимо убедить самого себя в том, что он, русский морской офицер, командир броненосца, капитан первого ранга, — влюблен в службу. Да, влюблен! В этом убедить себя труднее всего.
Ему необходимо убедить себя в том, что он еще может быть остроумным, простым, таким, каким он был когда-то… Он душевно и сильно говорит о минувших радостях, волненьях и драмах — своих и чужих; он вновь переживает позор Цусимы и тут же находит блестящие возможности новых перспектив для флота империи Российской, новых форм отношений и службы на кораблях. О, еще не все потеряно! Он с блеском рассказывает сам себе о былых победах: Чесма! Гангут! Синоп! Ведь было, могли!
…Вдруг капитан первого ранга неожиданно зевнул… Ведь завтра будет, как вчера. Перспектив нет… Одна пустая игра воображения! Он, капитан первого ранга Неведов, удивляется себе, своей сегодняшней неожиданной вспышке…
Да, бывают еще странности в жизни, казалось бы, уже не дающей поводов для изумлений…
Корабль готовится к смотру. У адмирала Небольсина бывают странные выходки. Тут можно и просчитаться…
Не беда! Флотская живая мысль спасет! И господа офицеры отдают последние распоряжения фельдфебелям рот, а старший офицер зудит боцмана:
— Сам проверил?
— Так точно, васокродь.
— Сам?
— Перстами, васокродь.
— Чисто?
— Как вот манжетка ваша, васокродь.
Немыслимо начищен корабль. Старший офицер знает, что было однажды и может снова повториться. Еще в корпусе он слышал рассказ о том, как адмирал Небольсин подошел на вельботе к трапу одного из кораблей, чтоб проинспектировать его. По трапу — бегом, быстрее любого матроса. Он принял рапорт и на шканцах надел перчатки (лучший сорт — белая лайка). Все обошел, ласково глядел, смотрел и давал указания… «Сударь, здесь лучше б то, лучше б так..:» Пальчиком все трогал, проверял: чисто ли? Ибо корабль должен, по его убеждению, блестеть подобно зеркалу и быть идеально чистым. Смотр кончился. Небольсин, прощаясь, подал командиру корабля руку, но тут же отнял ее и снял перчатку. Перчатка — о потрясенье! — была грязновата. Грязновата рт прикосновения к, очевидно, недостаточно чистым частям корабля-е! Да-с! Небольсин снял перед командиром перчатку. Мрачно на него посмотрев — дескать, извольте-с видеть-с, грязная, — он вежливо извинился: «Прошу прощения… Замарался…» А командир стоял красный, как помидор… Убил, прямо убил его адмирал, при всех убил таким манером.