Телеграфист выстукивал сообщение, сосредоточенно впиваясь в знаки шифра.
В убогой комнате в ночной тишине человек атаковал биосферу. Он, в мечтах своих, менял для блага челове-. чества ландшафты равнин и плоскогорий, завоевывая и подчиняя вселенную.
Утро. Рассветало, то есть в силу сочетания сложных движений становилась видимой средних размеров звезда Млечного Пути — Солнце. Даже удаленное на сто сорок девять миллионов километров от земли, оно оказывалось чьей-то собственностью. Тепло и свет распределялись в столице неравномерно: солнце продавалось тем, кто мог дорого платить за выходящие на юг солнечные квартиры. Брали, таким образом, деньги не только за то, что существует земля и на ней отстроенные собственниками дома и квартиры, но и за то, что существует освещающее их солнце. Большинство дешевых квартир в Санкт-Петербурге выходило окнами во двор. Когда в темные дворы многоэтажных доходных домов проникали лучи солнца и скользили по стенам, люди, прильнув к окнам, тоскливо провожали их отраженный, убегающий свет.
По мере того как становилось светлее, отчетливее вскрывался изуродованный быт столицы.
В деревянном доме, на окраине города, жильцы еще спали по своим углам. Начинало светать. У печки валялись ссохшиеся опорки и портянки. На столе лежали неубранные объедки.
За ситцевым пологом тяжело зевнули, показалась голая мужская рука. Полог всколыхнулся, потом послышался скрипучий голос женщины:
— Не балуй.
— Чево?
— Вставать надо.
За пологом опять тяжело зевнули.
Лампадка едва светилась. Тикали часы. Рядом висела гитара. Под ней картинки «Гибель «Варяга», вид Пирея (хозяин был из отставных матросов) и пасхальные открытки.
— Поди, Петра, за водой.
— Иди-ка сама. Чего ты?
— Ломит.
— Ланио, иди.
Мужчина, отбросив полог, свесил ноги с койки. Он скучно и привычно разглядывал распиханных по углам жильцов. Воздух от них шел тяжелый.
— Эй, «вставай-подымайся»! И с чего от человека дух такой?..
Часы-ходики длинно зашипели и пробили шесть.
— Вставай, ну?
Серые и рыжие тряпки зашевелились.
— Ставай, оболью-у.
Хозяин покрикивал просто так, оттого что проснулся.
Из-под тряпья, наконец, отозвался кто-то горласто и неожиданно:
— «Пасле-е-едний, нонечьный диннеччик…»
— Чумовой, чего ты?
— «Гулляю сс вамми я, друззя-а!..» «Прощайте, товарищи, все па местам…»
Тряпье зашевелилось. Певец встал, одергивая рубаху.
Василий — парень здоровый, ломики гнет.
— Почет хозяину.
— Чего ты пасть ни свет ни заря разеваешь?
— Призываюсь седни.
— У-у… новобранец, серая ты, Васька, душа.
Василий опустился на корточки перед печкой, разводя огонь. Стали шевелиться другие жильцы, кряхтя и охая. Вошла хозяйка. Нагнувшись, опустила ведра с коромысла.
Отметим тот факт, что вода на окраинах была нефильтрованная, почвенная, загрязненная и заразная.
Хозяйка мыла и вытирала посуду молча, мрачно, ненавидя всех. Щепа и береста горели, потрескивая в печке. Сучья куста скреблись в окошко при порывах ветра с моря.
— Ва-ась, форсишь — колечко надел?
— Котись-ко.
— Ва-ась, с тебя отвальную.
Второй поддержал:
— Тебя в гвардею возьмут.
Хозяин с порога, сбрасывая опорки, захихикал:
— Это его-то в гвардию? Таких архаровцев и мимо-то не пускают.
— Ладно, хозяин.
Парни одевались под тряпьем, вытаскивая мятую одежду из-под изголовий. Хозяин полез в пиджак за папиросами, потом раздумал и спросил:
— Ну, у кого курить есть?
Парни не отвечали, скупясь, зная повадку хозяина. Когда он требовательно спросил одного уже по имени, тот нехотя достал папиросу.
Стукал носик рукомойника. Вода струйкой сбегала в лоханку. Парни торопясь, без мыла, ополаскивали руки и щеки. Хозяин сказал:
— Ты, Василий, отвальную — отвальной, а за угол сегодня мне сполна давай. Где тебя, рекрута, потом искать! Пропьешь — веши возьму.
— Ладно. Денег хватит. Получка. Подработали ноне.
Сося меленькие кусочки сахара, парни, ошпаривая язык и нёбо, пили белесо-желтую воду. Хозяин считал: за угол у окна — пятишник, и у печки — пятишник, у двери — трешка… У него была своя рента.