— Еремей Севастьянов, ваше высокородь.
— Так вот, Еремей Севастьянов, — с кем мы воюем?
— И с немцом.
— Так. Молодец.
— Рад стараться, ваше высокородь!
— А почему воюем?
Севастьянов виновато поглядывал и молчал.
— А за что все-таки воюем?
Маршевик мялся.
— Эх, дура-борода… А ну, подумай…
— За вер-царя-отечество.
— То-то.
Люди включались в размеренный порядок окопной жизни. Жили в землянках, таскали бревна, доски, колья и проволоку, укрепляли позиции. Вернувшись, варили чай и торопливо, обжигаясь, пили его из металлических кружек.
По субботам их водили в баню. Фельдфебель из старослужащих досадливо останавливал строй и объяснял:
— В ногу, в ногу ходи! Без ноги теряетца первоначальный смысл!
В одной из лучших хат, в нескольких верстах от позиции, помещались канцелярия и казначейство части. Бухгалтер, из запасных, с Иваново-Вознесенской мануфактуры, которого почему-то звали «дяденька», грелся на солнышке у крыльца, кормил остатками супа галицийских ребят, бледных, с большими животиками, и гладил их по головкам:
— Внучки́, внучки́… Эх, господи… Милые вы мои…
К службе «дяденька» относился на редкость исправно: составлял ведомости, списки и требованья, которые направлялись по назначению.
В полевых казначействах и канцеляриях работа велась тихо и аккуратно, творились великие хозяйственные дела,
Заприходовывались люди и кони точно и аккуратно. Выводились же в расход при смертях, ранениях, контузиях и пленениях с опозданием. Опоздания эти давали разницу между наличным составом и списочным. По списочному составу востребовывались довольствия: денежное, вещевое и прочее, и разница в составе доходила порой до тысячи — двух тысяч и трех тысяч человек на полк. Списки, которые шли в интендантство, доставляли, таким образом, благосостояние, а списки о потерях, которые шли в штабы, вызывали награды, сочувствие и соразмерное облегчение боевых тягот, ибо на пострадавшую часть нельзя возлагать задач, подобных тем, кои можно возлагать на укомплектованную и свежую. И, таким образом, по спискам получалась разница на всю армию в сотни тысяч штыков. Разница обходилась в миллиарды рублей тем, кто платил налоги на военные нужды, то есть семьям живых и убитых, раненых, контуженных, попавших в плен и пропавших без вести солдат. Сумма эта превышала сумму в три с четвертью миллиарда рублей, выплаченных правительством в качестве пособий семьям мобилизованных.
Такой порядок давал по сто и более тысяч экономии наличных денег частям. Эти скрытые от казны капиталы увеличивались дешево приобретенными конями, бричками, фаэтонами, фурманками, скотом, тканями и продовольствием. Все это числилось как «частное имущество». Отягощая тылы и лишая их быстроты действий, оно радовало благоприобретателей. Денежные ящики по негласному принуждению охранялись особо: заведующие хозяйствами отбирали дюжину степенных, хозяйственных мужиков из запасных. Им предлагалось: либо хранить и защищать до смерти денежный ящик в обозе второго разряда, либо… на позицию. Мужики клялись помереть, но ящики сохранить и неотлучно при них находились.
Тысячи стяжателей ждали конца войны, чтобы привезти домой награбленные ими капиталы и пустить их в оборот.
«Дяденька» заботился и о раненых воинах. Забота эта заключалась главным образом в коммерческих комбинациях, осуществлявшихся им совместно с частью персонала полевого госпиталя. Вместе творили они свои темные дела и жили плотной артелью, наживаясь и за счет раненых солдат. Многие раненые совсем не ели или ели в пол-ложки. Не пропадать же добру! Добро всегда добро, на добре добро нажить можно! Ежели швыряться добром, так и прокидаться можно! Суп, кашу, корки прибирай! Прибрал — свинью, кабана купи. Купил — корми! Они вес и приплод дадут. Жаловаться нельзя, чего бога гневить…
Выдаваемый харч артель скармливала свиньям. Сами ели покупное сало, колбасу, помидоры…
Некоторые санитары снимали с раненых, с умерших, даже с ампутированных рук жалкие алюминиевые колечки с нацарапанными датами боев, с инициалами… Это давало тридцать — сорок копеек доходу с кольца, так как в России многие господа интересовались сувенирами с театра военных действий и охотно их покупали. Старые сапоги, обрезки штанов, портков и рубах шли также в дело: их скребли, мыли и спускали галицийским портным и сапожникам.
Когда в местечке развернулся госпиталь, туда сбежались местные жительницы. Они жались к стенам, — тощие/ голодные, с мисками в руках. Им плескали иногда остатки супа.