По землянкам ходил с фонариком командир. Он проверял. как спят солдаты: в сапогах или разувшись. Несмотря на то, что передовая позиция находилась в двадцати верстах, командир всегда опасался непредвиденных действий со стороны противника или приезда начальства, в каковых случаях надлежало быстро выходить одетыми по всем правилам формы.
В лесах пугливо мерцали огоньки, которые вызывали зловещие слухи о шпионах. В действительности же в лесах укрывались галицийские крестьяне, спасая себя и свой скот.
По полям, безжалостно разворотив их, тянулись заблаговременно подготовленные линии тыловых окопов. Это были широкие канавы. Сделанные из толстых бревен козырьки закрывали верх окопов.
На западе грохотала артиллерия: тяжелые шрапнели рвались у далекой кромки леса. С интервалами в двадцать минут било тяжелое, могучее орудие.
При орудийных вспышках Карпаты показывали черные зубы своих хребтов. Гул раскатывался по снежным полям. В брошенных замках бежавшего польского панства гулял ветер, из окон нижних этажей высовывали морды обозные лошади. Солдаты жгли в каминах остатки мебели — дубовой и красного дерева…
Армии было дано указание: «Ближайшей задачей вашей будет переход через Карпаты с выходом в Богемию и Венгерскую равнину».
И войска шли на передовые, вытягиваясь в неизменный линейный порядок. Шли по Галицийской равнине, не оставляя за собой резервов, ибо это считалось предосудительным, так как резервы могли оказаться не использованными в бою. Наследие времен непродолжительных сражений!
В одном из польских замков, достаточно удаленном от передовых позиций, разместился штаб армии. Здесь же жил и командующий дивизией, старый генерал Субботин. Сославшись на необходимость в покое продумать план предстоящего наступления, он заперся в своем жарко натопленном кабинете и сладко дремал в тишине, развалясь на диване. В это же время адъютант генерала упорно доказывал какому-то полковнику, не желая слушать его объяснений, что его высокопревосходительство очень заняты и никого принимать не велели. С трудом полковнику удалось его перебить:
— Господин адъютант, доложите его высокопревосходительству, что его сын вернулся с передовой и желает видеть отца.
Пауза… Растерявшийся адъютант жестом предложил полковнику следовать за ним. У двери кабинета адъютант откланялся.
Полковник тихо постучал в дверь и, не дождавшись ответа, вошел в кабинет. Старик проснулся, заслышав шаги.
— А, это ты! Здравствуй, дорогой. Зачем пожаловал?
— Отец, у меня большие потери в людях.
Старик равнодушно слушал сына. Но полковник, не замечая или не желая замечать равнодушие отца, пытался убедить его в полной нелепости, больше того — преступности готовившегося наступления.
— Снарядов нет, люди не те, что в четырнадцатом году — на маршевиков надежда плохая. Соседние дивизии ненадежны, у многих солдат даже винтовок нет!.. Равнодушно и нетерпеливо слушавший его генерал встал и перебил сына:
— Григорий, за артиллерийское ведомство и за соседние части нам в ответе не быть. Нам велено наступать. Этим все сказано! Не мне вступать в споры с Генеральным штабом. Пойдем обедать, голуба моя.
По ночам Галицийская равнина оживала.
Приводилась в движение сложная механика тылов: полевого и общеармейского. Определялись районы пути и пункты питания частей, подвозились и размещались запасы. Предстояло в условиях весенней распутицы ремонтировать испорченные австрийцами при отступлении дороги, устраивать обходные пути, крепить мосты, распределять в узловых железнодорожных пунктах запасы. Русским войскам, которые находились в Галиции в количестве восьмиста сорока восьми — девятисот батальонов, то есть более миллиона человек, и превышали в десять, а то и более раз «великую армию», дравшуюся у Аустерлица и Ватерлоо, не хватало боевого снабжения. Это вызывало большую тревогу командиров.
Львов был центральным узловым железнодорожным пунктом, от которого шло пять железных дорог по всем направлениям Галиции. Он был забит поступающими составами. Нормальный обмен затруднялся. Равнина Галиции постепенно заполнялась лазаретами, складами, базами, магазинами, хлебопекарнями, транспортными колоннами, ремонтными мастерскими, артиллерийскими парками. Снабжение последних снарядами было крайне затруднено. В русской армии начинался чудовищный «снарядный голод».
Миллионная армия требовала сотни тысяч пудов продовольствия и фуража. Армия должна была иметь многодневный запас продовольствия в предвидении близости сражений. Только трехдневный запас мяса требовал наличия шести тысяч голов скота.