Но исторические примеры на данном этапе были бесполезны. В памяти офицеров мелькали обрывки знаний о панике: «Бывают паники: а) единоличные, Ь) отдельных частей, с) целых армий»… Ужас, ужас! «По пространству: а) паника на отдельном участке, Ь) на значительном участке театра военных действий».
— Сто-ой!.. Куда вы?..
С повозок, сшибая и давя людей, на полном ходу обозники сбрасывали привезенные ящики с патронами, тюки прессованного сена, продукты и убегали, припадая к земле при пугающих звуках разрывов.
Реальный мир исчезал… Его искаженные очертания, звуки, цвета сеяли панику.
Медленно передвигавшиеся в тылу пленные, взятые три дня тому назад, казались прорвавшимся противником. Серо-голубые шинели пугали.
Оглушейные разрывами кони несли, переворачивая все на своем пути… Солдаты задыхались от усталости и временами останавливались. Кони давили их в своем безудержном горячечном беге… На полях в последних судорогах бились раненые лошади. Где-то вырвался табун лошадей… Отчаянно трубили горнисты, пытаясь привычными звуками остановить их, но звуки горнов тонули в грохоте орудийной пальбы.
Движение было неравномерным. Малообстрелянные новобранцы бежали скопом. Старые солдаты двигались с передышками, не по дорогам, зная, что это опасно, а по полям — в одиночку…
Местами над бегущими уже рвалась шрапнель. Немцы преследовали их по пятам.
В ярости и ожесточении, боясь за свои репутации, в штабах начали принимать срочные меры. Из Ставки летели шифры:
«Приказываю вашему превосходительству, вашему высокоблагородию принять во внимание…» и т. д.
Был дан ход испытаннейшему способу насильственной системы — устрашению.
Унтер-офицеры бежали с остатками своих отделений. Они неожиданно наткнулись на разъяренного командира полка. Полковник выхватил револьвер и крикнул:
— Кто позволил оставить окопы?
Вопрос был явно абсурден, ибо полковник сам знал, что позволений таких не было и не бывает, просто часть была выбита и остатки ее уходили от истребления, не видя помощи и связи с руководством.
Унтер-офицеры молчали.
— Хотите жить — кругом — арш!
Стрелки покорно пошли обратно, а командир полка остался в безопасном укрытии и следил, как тонкая цепочка двигалась на запад. Командир торопливо кричал в трубку: «Мой полк начал задерживать противника». Провод донес чьи-то изумленные вопросы…
Бинокль показывал настойчивое движение цепи, постепенно выросшей. Повидимому, самый факт возможности движения в обратную сторону останавливал многих отступавших пехотинцев.
Цепь быстро углублялась в расположение противника. Телефон передавал лихорадочные сообщения о начале контратаки. С соседнего пункта позвонили:
— Вы видите?
— Видим. Поздравьте нас!
— С чем?
— Как с чем?
— Вы разве не видите, что цепи ваших солдат бросили винтовки и у многих подняты руки?
Солдаты, выдохшиеся в неравном бою, понявшие ценою собственной крови всю чудовищную преступности командования, гнавшего их на верную смерть, нашли в себе мужество пойти в контратаку. Но вскоре, убедившись в том, что и на этот раз ни помощи, ни руководства нет, они сдались в плен, предпочитая его встрече со своими командирами.
Командующий дивизией генерал Субботин считал, что «надо же что-нибудь э-э… сообщить в штаб армии». Начальник штаба, повинуясь приказанию, начал диктовать уверенным голосом:
— «Собрав части дивизии, отошедшие с позиций под натиском превосходных сил противника, я двинул их в контратаку. Встреченные…»
Начальник штаба вопросительно умолк. Командующий пожевал губами.
— Гм… Да…
— Убийственным огнем встреченные, ваше превосходительство?
— Я думаю: «…убийственным огнем, части залегли».
Штабные офицеры подумали о цепях, ушедших в плен. — Эм…
— Указать на соседей следовало бы, ваше превосходительство?
— Я тоже так думаю, голуба…
— «Соседняя дивизия отходит, обнажая фланг и ставя нас в крайне тяжелое положение. Однако задерживаюсь на занятом рубеже. Расположил штаб вблизи цепей для личного руководства…»
Штабные офицеры вслушивались в звуки ночи, не делая усилий выйти, найти своих людей, отдаваясь сырому теплу халупы, безволию…
От некоторых частей, засевших в неведомых лощинах и героически устоявших против натиска немцев, шли донесения:
«Номер 40 — северо-западнее леса у господского дома. Несу потери. Подпрапорщик ранен. Немец делает перебежки, обстреливает. Я окопался, прошу прислать поддержку, кружится голова, ранен я, прапорщик…»