Русские армии отходили вглубь страны. К осени 1915 года были потеряны большая часть Прибалтики и Польша; оставлены Либава, Варшава и Брест-Литовск.
Центр событий переносился в районы Риги, Вильно и Гродно.
Немцы охватывали русскую армию в кольцо за Вильно, замыкая его у Сморгони.
Полк сибирских стрелков пробирался ночью, под дождем, в две цепочки, гуськом, по обочинам дороги. По дороги идти немыслимо — выше колен грязь, тонут люди и лошади, а где гати нет — и совсем не пройти. Широким кругом, освещая тучи над лесом дрожащим зеленоватым светом, повисли немецкие ракеты.
Полк пробирался по обочинам дороги. Шинели, вещевые и сухарные мешки набухли от воды. Не было слышно разговоров. Солдаты надвинули фуражки на лоб, задрали тульи фуражек — не по форме, но по практике: чтобы вода стекала с головы не за шиворот, а бежала на козырек. Время от времени то один, то другой солдат, поскользнувшись, падал в грязь, гремя котелками…
— Уснул?
— Бери глаза в зубы! Пропорешь штыком-от.
Ноги скользили по глине, а чуть сойдешь в сторону — увязали в трясине размытого дождями поля.
— Счастье, право слово, — одна нога в меду, другая в патоке.
— Идти долго ль?
— Гак остался.
Солдаты шли, сняв сапоги, босиком. Грязь разувала людей, засасывала мокрую дырявую обувь, наполняла ее жижей. С трудом содрав с натруженных ног сапоги, стрелки закидывали их за плечи. На малых привалах, зажигая спичку, чтобы закурить, люди глядели на свои ноги и видели вместо них рыжие комья сырой глины, Счищали ее лопатками, но, как только трогались дальше, глина сразу же вновь липла к ногам.
Никто из солдат не понимал, где кружит дивизия. Местный народ — не то поляки, не то литовцы, Дивизия пересекала замершие железные дороги, моталась по лесам… Бивуаки поспешно снимались… Солдат гнали все дальше и дальше. Ведут — значит, иди. Дивизия знала одно: продержаться, пока подойдет пополнение — маршевые роты. Придет пополнение — легче будет.
Полк внезапно остановили на дороге. Стояли долго, понуро кашляя, переступая с ноги на ногу» Никаких приказаний не было. Нащупывали в темноте землю у дороги: топь! Стояли, вначале опираясь на винтовки, утопавшие в грязи, потом потихоньку приседали, потом садились, потом ложились — в грязь, в топь… Шестьдесят верст пройти, господи, по такому времени да по такому пути… И босые…
Никаких приказаний не было. В голове полка, светя фонариком, сбились четверо офицеров и устало-сонно глядели на промокшие листы полевых карт. Рядом стоял знаменщик со знаменем, закутанным в черную клеенку. Офицеры говорили, глядя на карту:
— Нет. Тут не Воля Рузданувска.
— А что?
— Не понимаю. Вот лес… вот высота двести три…
— Станем тогда в лесу… до утра.
По полку безжалостно прокатилось:
— Вста-ать!
Роты подтянулись и вошли в лес, давя сырой валежник. Запахло грибной сыростью. Стало совсем темно.
Ротные протяжно и привычно подали команды: — Ро-та… стой!.. Со-ставь!
Во тьме долго составляли винтовки, закрывая глаза, когда светили офицерские фонарики. От них слепило глаза, совсем ничего не видно.
— Огней не разводить!
Вздохнули горько:
— Эх… кому счастья, нам несчастья…
— А ты ляжь, во сне и почаюешь.
— А мы таких выдумщиков, не спросись, знаешь, в какое место?..
Стрелки снимали шинели, разгребали ямки для сна в мокрой прелой листве и хвое. В темноте наступали друг другу на руки, на ноги, огрызались. Потом чуть поутихло…
Отделение легло спать на мокрой земле.
Устраивались под елями. Ель густая, разлапистая — дождь не так возьмет.
Отделенный печально вздохнул:
— На брюхо лег, спиной укрылся. Охо-хо…
— Ладно, друг ситный.
Кто-то злобно сказал:
— Кому мы присягу давали? Присягали одному.
А почему не всему народу? А может, царь неспособный родился, а его сподручные еще того хуже?
— Давнуть бы их, поползли бы на коленках…
— Что вы царя ругаете? Он помазанник божий.
— Помазанный солдатской кровью…
— Мотри, дядя, теперь свет такой… Держи язык за зубами…
В темноте раздались чьи-то шаги.
— Кто тут? А?
— Я…
Чуть посветил фонарик.
— Вашбродь?..
— Подвиньтесь, братцы.
Полуротный трясся от холода. Стрелки раздвинулись, он лег между ними в надышанную прелую вонючую теплоту и затих — только бы тепло было. Под шинелью кто-то грыз сахар, хлеба не было. Полуротный лежал среди солдат, закрывшихся с головой изношенными в походах серыми шинелями. Стрелки любили своего полуротного.