— Сколько время?..
— Тебе на машину? Лежи!
Команда подняла людей. Солдаты вскакивали дрожа, некоторые крестились. Потом стали разжигать костры.
Днем палить можно, огонь противнику не виден; а дым? Дым — он, как туман.
Лес был сырой, валежник набухший, скользкий. Солдаты лазили, подбирая малые сучочки, нащупывали листья, что посуше. Сносили собранное на разрытое место, где не капало, — под густую ель, и поглядывали, нет ли у кого уже горящего костра. Туда и шли.
— Уголька дадите?
— Напаслись вот на тебя да на деток твоих.
— Жаль те?
— Да не жаль. А сами чего, не можете?
— Спичек нету.
— А мы на вас береги?
— Ух, снегу с вас не выпросишь в крещенье.
— Бери, бери, не лайся.
Дымились костерики, чуть дымились — все сырое, не горит, беда. На коленях, склонив головы к самой земле, стрелки раздували снизу тлеющие сучья, ветки и листья. Дули тихонько, чтобы лучше разгорелся, а чуть разгорится — раздували сильнее и сильнее. Дули изо всех сил, только бы костер горел. Рогульки из веток сделали, палки на них положили и котелки на них в ряд повесили. Чай будет! Сахар еще кой у кого был и сухари остались. Отсыревшие они, конечно, лежалые… Ну, ничего.
Костры занимаются пуще и пуще, пламя бьет, вокруг стоят стрелки, руки в огонь суют, огнем играют, шинели подпаливают. Пар идет от людей — под огнем сохнут. Раз-раз — и сушёно, загляделся — палёно. Дождь стирает, сушим сами. Хи-хи, солдатские грехи!
Костры трещат, горят еловые веточки, запах приятный. Лица у всех повеселели — подсушились, теперь чаю напиться можно. Костры трещат, угольки и веточки спаленные от ветра взлетают, в воздухе кружатся и падают в котелки, по воде плавают, бегают. Это полезно, потому — воду очищают. А когда пить — их снимают, как навар, ложками. Вода уже побелела, помутнела. — сейчас закипит. Тут сухарь на палочку и в огонь. В огне из этого сухаря «чайный состав» делается: подгорелый чернокоричневый сухарь дает кипятку полный чайный оттенок, как чай Высоцкого, и даже вкус. Котелки дрыгают, бурлят…
— Заваривай!
Бежит фельдфебель:
— Собирайся! Скоро! Стрелочки!
— Тьфу ты, господи!
— Ни мачинки, ни росинки во рту!
— Попить бы…
Срывают котелки с огня, держат за дужки, не зная, что и делать. Фельдфебель кричит:
— Собирайсь. Жива!
Отделенный подхватывает:
— Четвертая отделенья! Ну!
Котелки наземь, пусть пока постоят. Стрелки собираются навьючиваются. Сколько вещей стрелку надеть надо! И патронташ, и флягу, и сухарный мешок, и противогаз, и еще, и еще…
— Стан-ви-ись!
Ротный вышел, идет, хромает — ноги стер. К роте подошел, подправился, взгляд кинул с искрой, чтоб ободрить солдат.
— Здорово, братцы!
— Здра-жла-васокродь!
— Нам опять заступать. Пойдем. Ну, с богом! Справа по отделеньям, шагом-арш!
— А что с котелками делать? — Подхватывают их стрелки полами шинелей за горячие дужки, несут, берегут — пока чай теплый. Пройдет стрелок шагов сто, остановится — норовит хлебнуть, а котелок жжется. Опять бежит, отделенье догоняет. Неловко пить-то. Тогда ложку из-за голенищ вытянет и ложкой черпает. Ничего, очень здорово, если с сахаром. Как кисель!
Полк опять влипал в грязь и полз по обочинам дороги куда-то влево, за лес.
— Позицья какая — говорили?
— Тюфяки настелены, крыши наведены…
— Бро-ось!
— Тогда не спрашивай…
Роты свернули на поле и пошли на больших интервалах, во взводных колоннах. Шрапнель лопалась далеко впереди — у леса.
— Будто наша.
— Подойдешь, узнаешь.
Роты шли без остановки. Лес ближе и ближе. Один вдруг испуганно завопил:
— Кавалерия!
Вдали промаячили всадники. Стрелки остановились.
Взводный кинулся в шеренгу и затряс кричавшего стрелка.
— Я тибе… Я т-тибе…
Взводный схватил стрелка за ворот и яростно раскачивал его.
— Сволочь! Панику разводить? Сметанник проклятый!
Всадники — человек сто — ехали навстречу. Седьмая головная рота остановилась и изготовилась. Батальонный долго глядел в бинокль.
— Наши.
Кавалерия удерживала позиции и теперь передавала участок стрелкам.
— Где немцы? Эй, гусары!
— За рекой маячат.
— Много?
— Да как сказать — есть.
И кавалерия — статные, чисто одетые, в набекрень взятых фуражках с ремешками, спущенными под нижнюю губу, что делало гусар какими-то важными и презрительными, — тронулась дальше, в безопасный тыл, к теплу.