— Кончился?
— Стало быть.
Третий полз сам и жалобно спрашивал:
— Где народ? Не вижу-у… не вижу-у… Ай, слепой стал… Ай, слепо-ой…
Его подхватили.
— Братцы, доставьте в лазарет… Братцы, Христа ради-и-и, не броса-а-айте… Слепо-ой я ста-ал… бра-атцы…
Земля взлетала пластами. Чернела трава. Стрелки иногда среди содроганий земли тихо переговаривались:
— Воробьиным бы путем отсюда куда-нить.
— Лежи, воробей.
Русской артиллерии на позиции не было. Солдатам оставалось одно — лежать в окопе и ждать своей участи.
Лежали, мокрые, в глине, прижавшись к стенке окопа, покуривая и изредка крестясь…
— Ва-ась?
— Ну!
— Как лучше — когда в брюхо али в грудь ранят?
— В грудь лучше, под плечо под косточку… В брюхо хуже — дух выйдет.
— Отчего?
— Потому брюхо главное. Брюхо за все тело отвечает и действует. Вот водки выпьешь — из брюха тепло по всем косточкам идет… Или чай — тоже тепло дает из брюха. Я вон на брюхо подсумки и патронташ повсегда спущаю — ежели пуля ударит, — срикошетит.
Дождь лил. В окопах скоплялась вода. Она бепрестанно рябилась от содроганий земли.
— Вась, вернемся мы в Расею-то?
— А те што тут?
— Ну, какая тут Расея!
Пролетел, визжа, осколок.
— Ишь забирает на последях.
— Который убьет — не услышишь.
— Смерть тихо ходит.
Раздался крик:
— Носи-илки!
За траверсом лежал раненный осколком стрелок.
— Ох, и кровишши!
Раненый зажимал рукой рану, удерживая хлеставшую из раны кровь. Солдаты обступили его.
— Умрет, ей-богу.
— Райека душа будет.
— Угомонится. Грехи отпустятся…
— А кто отпускать будет? Ежели как ты думаешь, так выходит, бог его убил…
— Ага. Выходит, что так…
Раненого унесли…
— Поесть, что ли, может, напоследок…
Кухни в эту ночь, в первый раз за трое суток, добрались до рот. Дали суп, сварили кашу. Стала каша синяя и, как студень, холодная. Песок окопный вдобавок в нее понасыпался. Стрелкам весь день не до еды было. Ну, какая есть, такую и есть.
Мимо прошел батальонный.
— Ходит. А я знаю, чего он ходит. Видал раз.
— Ну?
— Вот как-то, как нынче, сидели под обстрелом, а он Ходит, окоп крестит и шепчет — должно, молитву. И «пустяки» приговаривает.
— Ну-у?
— Ей-богу. А чего ж ему еще делать? Ведь отвечать-То немцу нам нечем… Сиди в резерве — терпи… Авось, молитва поможет.
Рванул снаряд. Какой-то стрелок вскочил, грязь брызнула в кашу.
— Ну, дьявол косолапый! Легше!
Дождь лил и лил. С первой линии по окопам резерва проходили легко раненные из седьмой роты. Шли веселые: ничего их уже не касалось, — «дело наше пока счастливо конченное». Они шли и на ходу торопливо переговаривались с солдатами:
— Ох, и прет он… Ох, и прет! И за рекой скольки и на энтот берег вылез… Должно, в атаку пойдет.
— Напирает?
— Напирает. Сил у нево много. За рекой из лесу так и идет — колоннам, прямо колоннам!
День проходил — ив сумерках стали видны, незаметные днем, вспышки немецких батарей, красноватые, желтоватые, зеленоватые и голубые.
Вечером послали разведчиков убрать трупы и доставить забытых раненых с первой линии окопов. Разведчики брели, чертя прикладами мутную воду, забрызганные грязью с головы до ног. Шли, оступаясь, падали в глубокие воронки, доверху залитые дождем. Наконец добрались до оставленной, но еще не занятой противником линии окопов.
Поползли по окопу и видят: человек стоит, другой сидит рядом…
— Кто?
Ответа нет.
— Свои?
Ответа нет… Подползли ближе.
— Да они оба мертвые!.. Стрелки…
Присмотрелись… Оказывается, стоявший стрелок напоролся на винтовку другого. Видимо, его подбросило силой взрыва и он, падая, наткнулся на штык и проколол сердце. А винтовка не упала, так как мертвый солдат зажал ее окоченевшими руками. Чего на войне не увидишь!..
— Стоит!
— Как свеча перед истинным…
Разведчики приносили убитых в окопы резерва, клали их рядком и прикрывали шинелями и палатками. Двадцать шесть убитых принесли. А в седьмой роте было шестьдесят человек! Принесли еще одного.
— Куды кладете? Не видите?
— А што?
— Начальство!
— Эх, не узнали мы впотьмах полуротного! Тогда на фланок клади. Храбрый он был на редкость!
И бережно перенесли убитого офицера на правый фланг.
К утру резерв был выдвинут на первую линию окопов.
МАРШЕВЫЕ РОТЫ