– Золотые слова! – оживился подполковник Дуйсенбиев. – Рукатову мозгой надо сейчас шевелить. Дивизионы артполка связи между собой не имеют. Нет провода…
– Приказы издаются для того, чтобы их выполняли, – холодно проговорил Жилов. – К тому же Рукатову надо делом искупить свою вину, значит, он должен знать о том, что строго наказан и что будет держать ответ еще перед парторганизацией.
– Ты, товарищ Жилов, имеешь право приказать, – с легкой усмешкой ответил ему Федулин. – Мы перед тобой, как говорится, в положении «чего изволите». Но я все-таки хочу высказаться до конца.
– Да уж как водится. – Жилов тоже усмехнулся. – Ты не промолчишь.
– Ну так слушай. – Полное лицо Федулина сделалось суровым. – Если говорить откровенно, то контрудар, в котором примет участие наша дивизия,
– это одна из попыток затормозить наступление немцев. Так?
– Может, так, а может, и нет. – Жилов тоже помрачнел, глаза его стали колючими. – Со мной командующий фронтом не советовался. Я знаю задачу нашей сводной оперативной группы: продвинуться в глубину занятой врагом территории на сто километров и совместно с сорок четвертым и вторым стрелковыми корпусами охватить с тыла пятьдесят седьмой моторизованный корпус немцев. Если мы эту задачу решим, само собой разумеется, что наступление противника затормозится.
– Ну а я о чем толкую? – Федулин смотрел на Жилова с укором и, кажется, колебался, стоит ли говорить дальше. Но все-таки продолжил: – Я посылаю всех политотдельцев в батальоны обеспечивать атаку. И сам тоже пойду. Если удастся прорыв, штаб дивизии не останется на месте. А немцы, разумеется, будут контратаковать и бомбить… Контратаковать под основание прорыва. Так что и штабу несдобровать.
– Давай покороче, – спокойно перебил Федулина Жилов. – Что ты предлагаешь?
– Я бы попридержал приказ о Рукатове до конца решения задачи.
– Вот как?.. А знаешь ли ты, что если б случайно подлость Рукатова не была разоблачена… Именно подлость! Мерзкая, гнусная!.. Если б не поймали его за руку, то генерал Чумаков пошел бы под расстрел! А может, и еще кто-нибудь с ним… Тебе это ясно? Фамилия Чумакова уже фигурировала в проекте телеграммы товарищу Сталину – в числе предающихся суду военного трибунала!..
– Вопрос ясен! – подытожил спор подполковник Дуйсенбиев. – Идемте на построение. Я зачитаю приказ.
– Учитывая напряженность момента, не надо прерывать работу штаба, – приказным тоном сказал полковой комиссар Жилов. – А политотел пусть строится. Рукатова же следовало бы вызвать сюда…
Дуйсенбиев вышел из палатки, чтобы отметить построение комсостава и вызвать Рукатова. Федулин, вытерев платком вспотевшую шею, сокрушенно заметил:
– Дела-а… Вот тебе и Рукатов! А на меня произвел впечатление думающего человека. Академию закончил.
– При подлой душе ученость хуже невежества, – с раздражением ответил Жилов.
В это время возвратился Дуйсенбиев, а вскоре следом за ним прибежал запыхавшийся Рукатов. Увидев в палатке Жилова, он побледнел, а глаза его сделались затравленными до бессмысленности. Доложил изменившимся голосом:
– Подполковник Рукатов прибыл по вашему приказанию!
– Почему вы думаете, что именно по моему? – не пряча иронии, спросил Жилов. – Откуда вам известно, что я тут старший по должности?
– Я сегодня узнал о сформировании сводной группы генерала Чумакова. А вы… Я вас видел в Могилеве. – Рукатов стоял перед Жиловым с застывшим на лице ожиданием.
– А Чумакова вы в Могилеве разве не видели? – притворно изумился Жилов.
– К сожалению, нет. Не пришлось.
– А если б увидели? У вас были к нему вопросы?
– Да, были некоторые вопросы… И мог сказать ему о его семье… Я видел Ольгу Васильевну и Ирину перед отъездом на фронт.
– Где видели?! – Жилов старался не показать вспыхнувшего в нем волнения: он знал, что генерал Чумаков не ведает, где его жена и дочь, и мучительно страдает от этого.
– В Москве, на квартире покойного профессора Романова. Они переселились из Ленинграда… Очень переживают: кто-то пустил в Наркомате обороны слух, что генерал Чумаков сдался немцам в плен.
– И они поверили?!
– Конечно нет! Я им всячески доказывал, что ничего подобного быть не может.
– А как же тогда вы могли написать о Федоре Ксенофонтовиче такую чудовищную ложь?! – Жилов не хотел задавать Рукатову этого вопроса, понимая, что никакой ответ не удовлетворит его, однако не удержался: все-таки хотелось увидеть, как поведет себя Рукатов, припертый к стенке.
Сверкавшие волнением глаза Рукатова сделались больше, а холеное лицо приобрело землистый оттенок.
– Я писал то, что мне говорили… – Он смотрел на Жилова каменно-холодным взглядом, будто готовясь к смертному поединку. – А за выводы я не отвечаю.
– Ознакомьте его с приказом! – сурово сказал Жилов подполковнику Дуйсенбиеву, чувствуя, что задыхается от негодования. Затем обратился к Федулину: – Пойдем поговорим теперь с людьми…
– …Надо так поработать в ротах, чтобы каждый красноармеец и сержант не только хорошо знал боевую задачу, а чтобы душа в нем кричала от ненависти к захватчикам, от желания победить! – с молодой запальчивостью говорил, обращаясь к стоявшим в строю работникам политотдела дивизии, батальонный комиссар – щуплый, большеглазый, с бледным лицом. – Проверьте, чтоб у всех была листовка с речью товарища Сталина. И не забывайте: идейная закалка бойцов рождает в бою молодцов! Нет более крепкой брони, чем вера!..
Батальонный комиссар привычным жестом достал из кармана бриджей серебряную луковицу старинных часов, взглянул на них, затем нетерпеливо посмотрел в лес, где виднелась палатка начальника штаба.
Воспользовавшись паузой, Миша Иванюта шепотом спросил у стоявшего рядом с ним Казанского:
– А кто этот батальонный?
– Редкоребров – заместитель начальника политотдела, – не поворачивая головы, тихо ответил редактор. – Мешок с цитатами.
– Он и без цитат умница, – вмешался в разговор сосед Иванюты слева – белобрысый политрук, который первым встретил сегодня пополнение политработников.
– Не спорю. Но почему в холостяках ходит?.. Не знаешь? – Казанский засмеялся. – А потому, что объяснялся девкам в любви цитатами и пословицами.
– Вам бы, политрук Казанский, знание их тоже не повредило! – заметил Редкоребров, и строй отозвался смехом. А батальонный комиссар, оборвав смех суровым взглядом, назидательно изрек: – Пословицы – это плоды опытности всех народов и здравый смысл всех веков, переложенный в формулы.