На второй день новая стычка с Мехлисом.
…У Тимошенко тоска и усталость на дне души. Все в нем было напряжено, как готовая лопнуть струна. Постоянное ожидание обнадеживающих вестей как следствие его решений, а вместо них навал дурных, трагических. Поспешная выработка новых серьезных решений, поиск контрмер и, прежде чем дать им силу приказа, необходимость выверять их в Генеральном штабе, а также доказательно обосновывать перед Верховным. А время не ждало. И в одну из минут, когда Тимошенко, зная, что осуществление каждого оперативного замысла может иметь различные вариации, остановился на наиболее, с его точки зрения, приемлемой, Мехлис вдруг предложил свой вариант и начал его упорно отстаивать, но без убедительных мотивировок.
Верно: Тимошенко не очень тактично оборвал Мехлиса, грубовато напомнив ему, что стратегия и оперативное искусство – не детская игра в солдатики. Мехлис же не менее запальчиво ответил, что политический деятель коммунистического завтра не дитя малое и тоже обязан кое-что смыслить в военном деле… Тимошенко не нашел в себе сил спорить дальше и, к удивлению Маландина, Лестева и Мехлиса, покинул кабинет. Спустился на первый этаж, где размещался узел связи (это было еще в Гнездове), зашел в комнату генерала Псурцева и попросил его связаться по ВЧ со Сталиным. Крайне озадаченный, Псурцев был свидетелем нервного доклада маршала Тимошенко Сталину о том, что он не может дальше работать с Мехлисом, который без знания дела вмешивается в оперативные вопросы, тормозит их решение да еще доказывает, что как политический руководитель коммунистического завтра тоже смыслит в военном деле. Мембрана в трубке хорошо резонировала, и Псурцеву было слышно, как Сталин, выслушав маршала, протяжно и, кажется, с веселым удивлением произнес:
«Да-а, нашла коса на камень. – Потом, вздохнув, не без иронии попросил напомнить Мехлису, что в коммунизм поодиночке не ходят, что для этого должно созреть все общество в целом. – Как арбуз!..»
Помолчав, Сталин вдруг тихо засмеялся и сказал:
«Вы с Мехлисом лучше бы немцев грызли, а не друг друга…»
«Товарищ Сталин, я привык работать с политическими руководителями в согласии, – с отчаянием в голосе произнес Тимошенко. – Да и нет у меня времени для дискуссий с Мехлисом!..»
«Это вы верно сказали, товарищ Тимошенко, – вдруг строго перебил маршала Сталин. – Насчет согласия… Мужество создает победителей, согласие – непобедимых… Хорошо, мы еще подумаем».
Маршал Тимошенко понял, что убедил Сталина.
Будучи добрым человеком, он вернулся в кабинет с чувством виноватости перед членом Военного совета. И это ввело Мехлиса в заблуждение. Не без иронии армейский комиссар первого ранга заметил:
«Товарищ Сталин не любит, чтоб ему навязывали новые точки зрения на того или иного партийно-политического деятеля, которого он хорошо знает».
Семен Константинович вновь взорвался, хотя говорил сдержанно:
«Я ничего товарищу Сталину не навязывал, а просто доложил, что у нас на Западном фронте завелся «кабинетный стратег», который охотно критикует проведенную, особенно неудавшуюся, операцию, ничего не смысля в оперативном искусстве… Воображаемыми армиями, товарищ Мехлис, руководить легче, чем реальными; воображение и знание – вещи разные…»
Это были последние слова, сказанные маршалом Тимошенко Мехлису. Потом он поехал на командный пункт 20-й армии, а когда возвратился, узнал, что Мехлиса отозвали в Москву.
И вот теперь Булганин – уравновешенный, спокойный…
Требовательно зазвонил телефонный аппарат ВЧ прямой связи со Ставкой.
– Прошу тишины, – обратился Семен Константинович ко всем и снял трубку. – Слушает Тимошенко!
– Здравствуй, Семен Константинович! – послышался густой знакомый голос начальника Генерального штаба Жукова.
– Здравствуй, Георгий Константинович! – В голосе Тимошенко прозвучала радостная нотка.
– Ну как там, жарко под Смоленском?
– Жарко – не то слово… Кромешный ад! Гот и Гудериан вот-вот сомкнут внутренние фланги.
– Знаем, оперсводку получили. – Жуков подавленно вздохнул. – Не давай обнимать себя, а то так приголубят…
– Да, приголубят… Отбиваемся от их объятий из последних сил. – Тимошенко покосился на оперативную карту фронта.
– Слушай, Семен Константинович, что у вас там за эвакуационные настроения насчет Смоленска? – с беспокойством и сдержанной строгостью спросил Жуков.
– Эвакуационные? – удивленно произнес Тимошенко, ощущая, как в нем вспыхнуло раздражение. – Кто это поставляет Москве такую информацию?!
Жуков помедлил с ответом, потом осведомился более мягко:
– Неправильная информация?
– Странный вопрос, – обиженно проговорил Тимошенко. – Разве надо тебе объяснять, что мы попираем элементарные понятия об оперативном искусстве?.. Вот ты говоришь: не давай себя обнимать. Мы стараемся не давать, бьем по их клешням и в то же время не уходим из мешков, рвем изнутри коммуникационные линии немцев, перемалываем их живую силу и технику, отсекаем пехотные дивизии от моторизованных и танковых, тормозим развитие операций… А по классическим образцам стратегии надо бы, оставив часть сил на съедение врагу, главные вывести из-под удара на заранее подготовленные позиции… Мы не идем на это, спасаем Смоленск и будем защищать его до последнего…
– Ладно, хватит дискуссий, – нетерпеливо, но будто с облегчением перебил Жуков маршала. – Я не зря поставил перед тобой вопрос о Смоленске. Товарищу Сталину стало откуда-то известно, что вы собираетесь сдавать город, несмотря на его телеграмму.
– Чушь! – сдерживая вспыхнувшую ярость, внешне спокойно бросил в телефонную трубку Тимошенко.
– Очень хорошо, что чушь, – совсем смягчившимся голосом сказал Жуков.
– Тем не менее уже передают тебе по телеграфу новый приказ Государственного Комитета Обороны. В нем товарищ Сталин предупреждает командование Западного фронта от эвакуационных настроений по отношению к Смоленску, приказывает организовать мощную оборону города, драться за Смоленск до последней возможности. В приказе так и говорится: не сдавать врагу Смоленск и не отводить части от Смоленска без специального разрешения Ставки. Оборону Смоленска поддерживать активными действиями частей всего Западного фронта. Ответственность возлагается лично на тебя и на члена Военного совета Булганина…