— Бесполезно, архканцлер, — сказала Великая Мать тихо. — Будет пожран весь мир. Тоска пустит побеги по дну моря… Она прорастет везде. Она прорастет даже сквозь камень. Старая, мертвая магия…
Я молча кусал губы. Безысходность навалилась. Даже если я выиграю войну — сколько времени останется у человечества и у хоггов? Года, десятилетия? А может, несколько месяцев?
— Но ты отдашь существо Мертвому разуму, — сказала вдруг Великая Мать скрипуче. — Отдашь великому мертвому лесу. Лес возьмет его кровь и усилится многократно. — Ее надолго скрутил приступ тягучего хриплого кашля.
Я спросил резко, не переждав приступ:
— К чему же мне ловить его и отдавать Лесу, если Лес от этого лишь усилиться? Не понимаю.
Бельма снова взглянули куда-то за мое плечо, и мне почудилось, что там, за моим плечом, Великая Мать видит некие сущности, не доступные моему примитивному взору. Мурашки пробежали по затылку, захотелось оглянуться быстрым рывком, чтобы увидеть хотя бы краешком глаза эти сущности.
— Ты отдашь его, когда придет время. Но сначала изловишь существо и я на него взгляну. Я скажу — когда. И скажу — зачем. А после — ты привезешь его в Лес под Норатором. Привезешь в Лес — сам, лично. Это опасно, но это единственный путь. Иначе Лес почует ловушку.
— Ловушку? — перебил я. Надежда затеплилась, сердце забилось ровнее.
Сухие губы растянулись в улыбке. У Великой Матери были целы почти все зубы.
— Черт, архканцлер! Неужели ты решил, что я допущу смиренную гибель нашего мира? — сказала она резко, оборотами и тоном напоминая сейчас постаревшую Амару. — Неужели решил? У меня есть средство, а от тебя — потребуется сыграть как надо, ставя ловушку. Вместе мы поборем Мертвый разум. Но сначала тебе надо изловить живого мертвеца!
— Значит, у вас есть средство?
Она расправила согбенные плечи.
— Безусловно, архканцлер. Но тебе пока не нужно знать — какое.
Я усиленно размышлял, мысли, однако, путались.
— И вы…
— Я приложу остатки своих сил, чтобы Санкструм победил в грядущей войне. Ведьмы помогут. — Она вновь улыбнулась мне дерзко и открыто. — Да, ты заручился нашей поддержкой. У тебя хорошая душа. Ты держишь слово. В тебе есть нравственное превосходство, крейн, та вещь, которую местные вельможи боятся и не понимают. Однако ты странный… Ты боишься крови…
Я пошевелил затекшими плечами.
— Боюсь.
— Боишься выпустить ярость даже тогда, когда необходимо.
Я кивнул.
— И боишься выпалывать смертью и карать без счета врагов.
— Да, я считаю, что смогу обойтись без этого. Я не хочу быть державным палачом. Я считаю, что вседозволенность губит и разум и душу. Я думаю, я пойду путем изменения страны через разумные и взвешенные законы.
— Многие принимают такое поведение за слабость. Да и путь страны к изменению при этом может оказаться длиннее, а жертв — больше, ибо враги поймут твою слабость и перестанут тебя страшиться… Тебе придется научиться разумной жестокости, архканцлер.
Ганди, мелькнула мысль, однако, изменил страну непротивлением, и Мартин Лютер Кинг… Как бы совместить разум, милосердие и разумную политику, при которой жестокость нужно проявлять лишь к самым отъявленным мерзавцам? Нет ответа. Я в Средневековье, где необходимая жестокость — путь к выживанию, в том числе — целых государств.
Но как же не хочется, как же не хочется огрублять свою душу!
Я сказал, будто оправдываясь, но с внезапной твердостью:
— Я убил в Лесу человека… Он не мог сопротивляться. Лес помог мне. Не могу сказать, что мне было приятно это делать. И не уверен, что смогу вот так вот… убить… еще раз.
Великая Мать кивнула. На губах засияла улыбка.
— Я знаю. Милосердие твое имя. Но милосердие может тебя погубить. Запомни, архканцлер: есть люди, которых не переделать и не вытянуть к свету. Вообще. Есть люди, живущие во зле, те, кто купается во зле, те, кто отравляет все вокруг себя. Нет греха в том, чтобы убить заведомого негодяя. Так ты проявишь милосердие к его будущим жертвам. — Она вдруг протянула ко мне руку. — Все чушь, не слушай старуху! Делай как тебе угодно! Ты хороший человек! Помогай, помогай, архканцлер! Ты поможешь мне выйти. Кругом старый заклятый камень! Ему тысячи лет. Я не могу выйти сама, но меня можно вывести. Так выводи же, черт! Выводи! И послушай. Внимательно послушай меня… Тебе не стоит переживать о ней. Все у нее будет хорошо. И до самой смерти она будет тебе верной помощницей. И это хорошо, архканцлер. Это хорошо. Тебе же суждена другая. Да, другая, я ее вижу…