— Помощницей? — в словах Великой Матери мне почудился скверный намек. Амара будет всего лишь… моей помощницей? Другая? Какая еще другая у меня будет?
Пророчица кивнула.
— Верным другом и помощницей тебе будет Амара. И не спрашивай ничего больше! Вообще не спрашивай. Можешь считать, я ничего тебе не говорила. Ее тоже можешь не спрашивать — не скажет, сейчас не скажет точно. Однако будет так, как я сказала. Но решила все — она! А теперь — ты отвезешь меня в Варлойн, истопишь баню, и накормишь. Ты ведь хороший человек! Знаешь, архканцлер, чего я хочу? Чего я страстно хотела все эти годы? Хлеба и свежего молока!
Глава 24
Глава двадцать четвертая
Утоплый труп мертвого человека смиренно лежал на леднике, выпучив стеклянные глаза и распахнув малозубый рот. Вид у него был, как для трупа, весьма свежий, даже, в общем-то, цветущий, если не считать бурой тины, налипшей на пегие волосы. Лет покойнику около пятидесяти, одежда не бедная, купец или приказчик, но явно не простой горожанин. Шутейник озаботился добыть именно то, что я просил.
— Утонул? — спросил я деловито.
Гаер тряхнул вихрастой головой.
— Пырнули под лопатку и скинули в реку, — сказал буднично. — Страдальцы, вероятно, расстарались, эти могут, либо Печальники… Хотя нет, Печальники обычно проламывают голову… Простое дело. Убили-ограбили и в реку.
— Угу, — поддакнул я. — Дело-то простое, житейское. В какой-то мере ему повезло… — Шутейник воздел рыжеватые брови, и я пояснил: — Завтра он будет творить историю. Ты все помнишь?
Мой соратник кивнул.
— И помню, и сделаю все как надо. Переоденем в ладное да чистое, загримируем — маманя родная не узнает.
— С утра у меня прием, будь он трижды неладен. Потом я выдвинусь к вам, — повторил я то, что говорил Шутейнику не менее десяти раз. — Труп должен быть на виду уже к восьми часам утра, чтобы весть о нем успела переполошить всю округу и достигла окраин Норатора.
— Сделаем, мастер Волк, все будет в лучшем виде!
— Кольчугу надень под куртку.
— Только после вас! Тиу! Только после вас!
Я заверил его, что надену. Я и правда понял, что без кольчужной безрукавки под одеждой мне лучше не показываться в публичных местах.
— Помни: ничего не начинать без меня. Покойника чтобы никто не смел касаться, передвигать, убирать, за такое сразу по рукам! Однако твои студенты должны исправно разносить слухи…
Он насмешливо сощурился — мол, не учите ученого, соображаем, как дело делается:
— Тиу! У меня уже двадцать человек! И семь хоггов. Трое актеров пропащих пасут Мариокка, старого плешивца.
— Что Мариокк?
— Тише воды… Сидит в дупле, старый сыч, да разобьет его вскорости паралич. Никуда, вроде как, не совался. Еду ему дважды в день приносят с кухонь Варлойна, представляю, как служкам это геморройно. В парк к святому соваться…
— Некисло устроился.
— Тиу!
В Варлойн из Дирока мы вернулись уже в сумерках. Пока я разбирался с покойником, а Амара обустраивала Великую Мать, выделив ей персональные покои в крыле дворца, примыкающему к ротонде, прикатили кареты с Аджендой. Части из них, доколе я не открыл свои карты Адоре и Рендору, надлежало оставаться в Варлойне, пережидать. Первым делом я переговорил с Дирестом Роурихом наедине. Рассказал о сыне. Граф схватился за бороду.
— Мой мальчик! Но ведь война!!! О Свет Ашара! Что же он наделал!
Мальчик, угу. По мальчику по всем средневековым понятиям виселица плачет — именно она, виселица, позорная казнь для дворянина, отнюдь не отрубание головы, потому как с предателями — только так. Никаких им поблажек и скидок с оглядкой на благородное происхождение.
Я вручил ему заполненные бумаги.
— Полное помилование вам и сыну, восстановление фамилии в правах, как и обещал. Граф Мортур Сегвен, вступивший с вашим отпрыском в коллаборацию, также будет помилован, но ему нужно будет явиться самому и принести мне вассальную клятву. Вам — я верю безоговорочно. Если вам не удастся уговорить сына помочь родине в тяжкую годину, что ж… Даже в этом случае я жду вас в Варлойне. В близящейся войне мне нужны будут сведущие в военном деле и, главное, честные люди.
На глазах его заблестели слезы.
— Господин архканцлер!