— Есть такое, — кивнул я. — Поэтому порт нораторский пока побудет на карантине. Но сразу, как его снимут — вы сможете торговать, не глядя на Гильдию. Она больше не станет вам мешать. Да-да, вот так просто: не станет. Выпейте.
Этим словом я заканчивал каждую аудиенцию.
Толпа, забыв пиетет, шумела, очередь ко мне не уменьшалась. Основная масса просителей была своекорыстными идиотами. Мне было душно, скучно и противно.
Молодой дворянчик из Великих, господин Аркетт, упал на колени, подал бумагу — прошение о разводе. Блоджетт смущенно пояснил: в Санкструме разводы запрещены, церковь очень не одобряет, и развести может лишь монаршая подпись. Монарх снисходит редко. Последний раз Экверис Растар восемь лет назад после всестороннего обсуждения изволил развести три пары и пять оставил мучиться в браке до скончания дней. Один дворянин из пятерки, несчастный малый, не стал дожидаться скончания дней, и, разочарованный императора решением, убил жену, не выдержал, — за что пребывает ныне в Дироке, заключенный туда навечно.
Я ощутил интерес. Разводы запрещены? Вот как? О боги мои, это ведь золотое дно для пополнения казны! Что ж, придется разрешить разводы… конечно же, за деньги! Дворянам и купцам — за одну сумму, крупную. Крестьянам — за другую, малую. И чтобы разводящийся мужчина оставлял женщине сумму, которая позволит ей жить нормально. В этом патриархальном мире — только так. Завтра же об этом будет объявлено в газете. Известие вызовет потрясение. Очень сильное — сравнимое с землетрясением. Но последствия землетрясения поглотит война. А разводы — они будут осуществляться даже в войну, исправно пополняя мою казну.
— Богат ли господин Аркетт? — спросил я шепотом у Блоджетта.
— Б-богат, ваше сиятельство! По нынешним временам — состояние весьма значительное! Оч-чень любит госпожу М., простите, не могу назвать ее по имени — ибо господин Аркетт еще не разведен… Но как только… Он сразу же намерен жениться!
— А бывшая его супруга не пострадает?
— О нет, г-гоподин архканцлер, она сама — обладательница значительного состояния!
Прекрасно. Введем разводную шкалу — прямо как прогрессивную шкалу налогообложения. Чем больше состояние — тем больше денег с дворянина или купца я возьму. Крестьянам и горожанам из простых сделаю фиксированную ставку. Конечно же, придется провести реформу — я запарюсь ставить высочайшие подписи под разводными бумагами. Это будут делать малозаметные клерки очень скоро. Но для начала — мне придется.
Я поманил Аркетта пальцем.
— Решили удовлетворить вашу просьбу. Четыреста крон золотом будет стоить вам развод.
Он не понял, и я повторил. Велел прийти завтра-послезавтра, принести деньги. Он пытался осмыслить, наконец, понял, расцвел, пытался поцеловать мне руку, но вместо этого я протянул ему кубок:
— Выпейте.
Мысленно я пожалел земных политиков. Чувствовать себя на острие внимания даже нескольких сотен — тяжелый труд, выматывает психологически. Люди, которых уже отпустил, не уходили, скапливались у трона, многие застыли в лакейских позах, светили лицом, надеялись таким образом запомниться мне, примелькаться.
Вельможа с похоронным худым лицом, несколько облезлого вида, явно не богатый, похожий на весеннего клеща, что с прошлого лета не пил крови, приблизился, упал на одно колено и отрекомендовался:
— Господин Дарбар, дворцовый видный философ, граф, урожденный дворянин! Неоднократно отмечен вашим батюшкой за высказанные полезные соображения об государственном управлении!
Он презентовал мне трактат, озаглавленный: «О наилучшем устройстве Санкструма. Посильные размышления» — книгу, оправленную в засаленный кожаный переплет с вытесненным затейливым гербом. Я отпустил Дарбара мановением руки, просто чтобы отвлечься, пролистнул увесистый, от руки написанный том. Начинался он словами: «Люди, давайте же любить друг друга!», а следующие речения, которые подцепил взгляд, вызвали легкую оторопь: «И с радостью душевной оголить суть вечных ценностей, и принять в себя истинное сияние величия человеческого разума! А для наискорейшего процветания Санкструма прежде всего надо извести всех хоггов!».
Я спокойно передал трактат одному из секретарей и вздохнул без преувеличения тяжко. Ну вот, начинаю репрессии. Трактат надо сжечь, а самого господина Дарбара придется упрятать в Дирок — навечно. Беда, когда безумцы дорываются до власти, беда, когда такие же безумцы смущают незрелые умы, способные только к одномерному мышлению в стиле «черное — белое», проще говоря — умалишенные подчиняют своим идеям дураков, которых, как известно, большинство, а никто не поручится, что этот самый Дарбар не соберет вокруг себя последователей… как неизвестный мне пока прозрец, хитроумный владыка дэйрдринов.