— Да я же их не хаю, ты что, следак? Просто в последнее время много происшествий связанных с благородными, а где они, там и кудесники. Вот я и волнуюсь. У меня у самого дочь болела, и помог ей кудесник, что работает в нашей районной больнице главным врачом.
— Извини. Просто подумал, что ты из этих, из партии охранителей, что выступают за ограничения прав бояр и князей и смену власти в стране. Как их еще не прищучили?
Патрульный пожал плечами.
— У них много сторонников. У меня тесть из них, надоел хуже горькой редьки. Соберешься на дачу всей семьей, отдохнуть хочешь, шашлык с вечера замаринуешь, а он встанет над ухом и все твердит о своей партии, что защищает простой народ от произвола кудесников. Охранители то, охранители сё.
Я решил предостеречь молодого.
— Ты поосторожней с этим. Это в мирное время их никто не трогал, считая припадочными, но не сейчас. Война. Убеди тестя уйти из охранителей, пока поздно не стало. Для него и для тебя, как родственника.
— Попытаюсь.
Ворота усадьбы открылись и из них стали выходить вояки. Патрульный убежал к себе на пост. Меня, судмедэкспертов, прокурорских, еще каких-то незнакомых людей в штатском подозвали к воротам. Монах, что нам махнул, сурово насупился и сказал следующее.
— О том, что увидите тут, молчать. Никому. Понятно?
— А что там?
— Пусто там. Все сбежали. Только трупы нам и оставили, собаки нечистые. А вам теперь разбираться с этим. Не знаю, — монах пожал плечами, — что там положено делать в таких случаях? Собирать доказательства, снимать отпечатки пальцев, фотографировать место преступления. Вы же следователи, не я. Лучше должны знать.
Я спросил.
— А чей это дом вообще?
— Бояр Чернозубых.
Я удивился.
— И они все мертвы?
Монах хмыкнул.
— Как же. Нет, конечно. Они и еще два десятка боярских и княжеских рода Российской Империи скрылись в неизвестном направлении. Сбежали, предав родину. А нам они оставили трупы слуг и случайных бродяг, которые или видели, что не нужно или просто понадобились им для каких-то черных дел. Это не ваша забота.
— Нам то, что делать?
Монах отчеканил.
— Свою работу.
Делай то, не знаю что. Бардак. Затушив уже вторую сигарету о железную урну, я пошел работать.
Прошел почти месяц, как я сижу на гауптвахте. Все это время меня держали в неведении, не допуская посетителей. Меня ни в чем не обвиняли, но и не давали свободы. Обо мне словно все позабыли. Был только один допрос в самом начале, где я в полной мере почувствовал на себе какого это ощущать, словно твою голову окунают в чан с расплавленным металлом. Отец Олег и не назвавшийся монах не стеснялись в средствах. Сходу, едва зашли в камеру, они сразу воздействовали на меня неизвестным мне образом. Соврать я просто не мог. Голова была ватной. Язык заплетался, и боль становилась просто невыносимой, стоило мне только попытаться юлить. Кажется, я кричал. Два часа они меня пытали, прежде чем уйти, оставив меня заблеванного на бетонном полу камеры и едва живого. Сволочи. Даже не извинились.
В себя я пришел не сразу, а как пришел — разозлился. Хотелось удавить сраных монахов. Злость переросла в яростные тренировки. Делать здесь все равно нечего и вместо того чтобы лежать на кровати, днями смотря в потолок, я тренировался. Умственный труд, сменялся обычными физическими упражнениями. Потом снова формы. Я пытался привести их все к идеалу и у меня получалось. Секунда на активацию и запитку. Я уже чувствовал, как мой дух дрожит и рвется. Еще немного и я перейду на третью ступень, которую давно жду. Еще с тех времен, как определил, что мачеха подливала мне ядреную химию в еду, из-за чего у меня был такой застой в тренировках.
Исподволь у охраняющих меня солдат я выяснил, что командира Налбата давно отпустили. Свое же будущее я видел в мрачных тонах. Еще мне не давала покоя тайна Глеба Калязина.
Я пробормотал себе пол нос его последние слова.
— Привет тебе от семьи.
Черт. Не может такого быть. Он что, от Смирновых? От мачехи? Она видимо окончательно сошла с ума? Во время войны запрещены все междоусобицы. Император не будет разбираться и с легкость в назидание остальным прервет род. Взрослых, детей, слуг, всех казнят. Что же там дома творится то а? Бес с ними. Как же неприятно на душе. Глеб... Глеб Калязин. Нет. Не помню я его. Откуда у него такая ненависть ко мне тоже непонятно. В этом деле одни тайны. Все это не давало мне покоя.