Яковлев пропал два дня назад. Ушел на мародерку и не вернулся. Его никто не искал, посчитали, что он чухнул домой, как и другие самоходы до него, и замяли это дело. Обнаружили Яковлева омоновцы, зачищавшие сегодня ночью первую линию.
Они нашли его в подвале. Яковлев лежал на тюфяке, разутый и без бушлата. «Чехи» вдоволь поиздевались над ним. Сначала они вспороли ему живот от бока до бока, потом, как из консервной банки, достали из живого еще Яковлева кишечник, намотали ему на шею и задушили его же собственными кишками. Его кровью коряво вывели на стене «Аллаху акбар».
Я сплевываю, матерю «чехов», войну и Грозный, беру у Женьки сигарету. Молча курим, потом я спрашиваю, чего они не отвечают на вызовы. Оказывается, сел аккумулятор. Поменяв аккумулятор, вызываю ротного для проверки связи. Слышно нормально, а мне нужно срочно возвращаться — через десять минут выдвигаемся. Передаю приказ взводному и, прежде чем уйти, ищу глазами Женьку и Барабана. Барабан машет мне рукой, улыбается. Я машу в ответ. Поправляю разгрузку, пригибаюсь и с ходу бегу на ту сторону. Со стороны «чехов» раздается одинокая очередь, потом еще одна. Им отвечают наши, завязывается перестрелка. Чуть позже в дело вступает минометка.
День начался.
МИР
Пятый день мы стоим в станице Калиновской.
Наступил мир, и наше расположение впервые похоже на армейский лагерь, а не на бомжатник. Палатки выстроены в две аккуратные шеренги вдоль взлетной полосы. На взлетке, тоже по линеечке, стоит техника, за палатками — линия умывальников, потом линия мусорных ям и линия сортиров. Все чин по чину.
Нам хорошо. Светит солнышко, на улице благодать господня, тепло — градусов двадцать пять, наверное. Апрель месяц, лето по здешним меркам. Из маленьких норок в степи вылезают молодые черные пауки — каракурты, мы их ловим и сажаем в банки. Кормим кузнечиками. Отдыхаем. Для нас война кончилась, здесь — глубокий тыл.
Наш отвоевавший свое полк выводят на переформировку за Терек. Солдат увольняют, для соблюдения формальностей предложив заключить новый контракт на три года с перспективой получения жилья. Квартиры обещают дать здесь же, в Калиновской — их тут много, пустых, брошенных бежавшими отсюда русскими семьями.
Никто не остается. За плечами солдат четыре месяца войны, Грозный, горы, холод, голод, грязь, смерть. Все хотят домой.
Войны нет, и нам вдруг стало нечего делать. В батальоне в ожидании отправки — разброд и шатание.
Мы обленились. На построения ходим нехотя. Взводные с трудом добиваются, чтобы мы застегивали воротнички. Носить же сапоги нас вообще не заставишь.
Внешний вид у нас еще тот. Форму одежды более–менее соблюдают только офицеры, по крайней мере они хоть носят штаны. Мы же, поскучав с утра полчаса в строю и услышав «Разойдись!», скидываем с себя всю амуницию и, оставшись в одних подштанниках, закатанных по колено, целый день посвящаем себе. Моемся, бреемся, стираемся, едим, курим, треплемся… Или дрыхнем в палатке, или загораем, или гоняем по степи каракуртов, или просто валяем дурака, соображая, где достать водки и на что ее выменять: патроны и соляру по случаю окончания войны нам выдавать перестали, а тушенку командиры воруют сами.
В общем, отдыхаем.
Изредка к нам с комиссией прилетает командование, влекомое бредовыми идеями создать из нас настоящую армию. Для этого в штабах каждый раз придумывают один и тот же ход: устроить строевой смотр с прохождением торжественным маршем, с песнями, равнением налево и прочей лабудой. Тогда комбат, понимая, что от батальона, этого стада прошедших сквозь войну алкашей, никаких строевых песен, кроме как «Пошел на хрен», не добьешься, загоняет весь сброд в ближайшую рощицу чинар, где мы в ожидании отлета начальства тихонько бренчим на гитаре, стараясь не высовываться и не шокировать своим видом генералов.
Побродив по пустым палаткам и никого не найдя для проверки, комиссия, недоуменно пожав плечами, улетает. Как только вертолет отрывается от земли, из рощицы начинают вылезать солдаты с заспанными лицами и, высоко задирая голые пятки на острой сухой траве, идут досыпать в палатку. Некоторые не вылезают — так и храпят под чинарами до ночи. Благоденствие.
Ночами ушлые «контрачи» все же находят где–то водку. Всем смертям назло. И начинается веселье.
До поры до времени пьянка протекает тихо–мирно. «Контрачи» напиваются у себя. Рядом, в соседних палатках, параллельно напиваются комбат с заместителями — начштабами и зампотехами.