— Правильно, что пове… Что? Почему повесят? За воровство на первый раз плети получают.
Я в недоумении, но потом до меня доходит.
— Так ты уже попадался?
Парень часто кивает в знак согласия, а затем почему-то начинает мотать головой.
— Я не попадался, но меня клеймили.
— Как это не попадался, а клеймили?
— Я не знаю… не скажу! — Вот сейчас отвечает твердо, как будто его подменили.
— Покажи грудь! — я приказываю, и парень медленно расстегивает ворот рубашки.
Мама моя! Левая сторона груди вся сожжена. Ну, не вся сторона, а только та часть, где должно быть клеймо. Он что, выжег сам себе грудь, вытравливая клеймо? Но зачем? Этот вопрос я и адресую воришке.
Тот невесело усмехнулся.
— Мыться я должен? Увидят клеймо виселицы — плохо будет.
Я вспомнил, что здесь изображение виселицы выжигали тем преступникам, у которых это было последним предупреждением. Потом любая малая провинность — и пожалуйте на виселицу.
— Значит, повесят. А ты не воруй, — жестко отвечаю будущему висельнику, хотя самому мне от этих слов совсем не весело. Слишком жестокое наказание. И парень совсем сник, глаза на мокром месте. — За что в первый раз попался?
— Ни за что.
— Не ври!
— Я и не попадался, мне впрок клеймо сделали.
— Вот как? И как же это было?
— Я не скажу. А если будете настаивать, скажу, что за воровство. Давайте, хватайте меня. Ваши две монетки в сарае при входе в ямке лежат, можете забрать.
А мне стало интересно. Якобы в первый раз его клеймили ни за что, ни про что. И парень рассказывать отказывается, уже мучеником хочет стать. И как я его на виселицу отправлю? Вот если бы он кого-то убил, тогда можно его сдать. А за две паршивых монетки… Хотя это для меня они паршивые, а здесь и за меньшее горло перережут. Нищета! Два тулата — это два хороших коня. Но что мне делать? Вот в чем вопрос. Не хочу я его смерти. Знать бы, за что его клеймили. И что тогда? Сдам властям? Вот то-то же!
— Если расскажешь, за что в первый раз клеймили, то про воровство никому не скажу. Честное слово грасса!
А парень опять качает головой. Странно. Что это за секрет такой? Ведь мог бы просто что-нибудь придумать, если рассказывать правду не хочет. Сказал бы, что за воровство. Или моему слову не верит?
— Говори! Я жду!
— Считайте, что за воровство.
— Мне правда нужна!
— Украл я.
— Что украл?
— Деньги.
Врет! Ясно вижу, что врет.
— Соврал. Значит, пошли, я тебя сдам властям.
Парень снова весь дрожит, но встает и, пошатываясь, бредет к выходу из закутка. Интересно, что же он скрывает, если предпочитает виселицу открытию правды?
— Постой. Тебя же повесят!
Парень дрожит еще сильнее.
— Скажи правду, и я тебя отпущу. Я же слово дал.
— Нет, — еле шепчет парень. — Лучше сейчас убейте.
— Ладно, давай тогда так. Я тебе оставляю вот этот кинжал, а сам отхожу вон к той стене. Ты обещаешь, что скажешь правду, говоришь ее, а потом можешь сам себя ударить. Кинжал острый. Или не ударить. Тебе решать. Ну?
Парень думает, а потом кивает головой. Я бросаю в сторону кинжал, сам отхожу на два десятка шагов. Если парень захочет себя убить, то подбежать мне не успеть. Он это понимает. Только мне этого и не надо. Если что, то у меня есть Зов.
— Ты обещал, — напоминаю ему.
Тот кивает головой и берет кинжал. А руки-то дрожат. Несколько минут смотрит на оружие, потом поднимает на меня голову.
— Я сын эрграсса Верни.
Глава восьмая
Эйрид
Я, готовый сотворить Зов (мгновенно, ведь я заранее подготовлен!), от нежданных слов парня впадаю в ступор. А тот поднимает руку с кинжалом, широко замахивается… Вот если бы он решил свести счеты с жизнью, воткнув кинжал в горло, тогда я бы не успел. А он, видать, решил для верности перерезать себе горло — кинжал прекрасно отточен. Провел рукой поперек горла — гарантированно умер. Но такой вариант самоубийства был чуть-чуть более затратный на время и движение. Потому я в последний момент просто на каком-то автомате швырнул сети Зова в парня.
Кинжал застыл буквально в миллиметре от кожи. Парень замер, хотя вижу, что напряжен. То ли от удивления, то ли желая совершить суицид. А я все еще в шоке. Совсем не ожидал. Наверное, любое другое признание в такой шок меня бы не повергло. Хотя, что это он сказал? Признание? А можно ли верить? Но убить себя он точно хотел, откуда ему знать про мой Зов? Получается, что парень и в самом деле сын главаря грассов, поднявших восстание пятнадцать лет тому назад? Эрве, кстати, тоже из тех же мятежников. Не много ли мне встречается потомков восставших?