— Сигэмори? — Звук этого имени мгновенно утешил Кэнрэймон-ин. Она всегда восхищалась старшим братом — он был к ней добр и во всем помогал. — Да-да, так будет лучше. Сигэмори о них позаботится. Можете объявить, что я одобряю его просьбу.
Служанка печально улыбнулась и опустила глаза.
— К сожалению, госпожа, этому не бывать. Ваш тесть, Го-Сиракава, никогда не допустит, чтобы священный меч, зерцало и яшма попали во власть Тайра. Прошу прощения за эти слова, но он смертельно боится того, на что способен господин Киёмори.
— Сигэмори совсем другой. Он не позволит отцу наделать бед или глупостей сгоряча.
Служанка пожала плечом:
— Решения принимает ин, а не я. Раз уж вы упомянули о братьях, сейчас доставили послание от Тайра Мунэмори. — Она выудила из рукава сложенный листок бумаги митиноку с печатью в виде бабочки и, кланяясь, положила перед госпожой.
— Что еще ему от меня нужно? — простонала Кэнрэймон-ин. В детстве Мунэмори ее почти не замечал, зато теперь, когда она стала императрицей, постоянно одолевал просьбами замолвить за него словечко перед государем.
— Это мне неизвестно. Прошу, госпожа, не изволите ли вы подумать об окончании затворничества? Мы все пребываем в тревоге и уповании на то, что ваш прекрасный лик и улыбка оживят это мрачное поместье. Верно, все босацу и ками давно услышали ваши молитвы, и Амида знает, что у вас не было злого умысла. К тому же вы всегда можете возложить свой молитвенный труд на монахов, nponiy, подумайте об этом.
— Благодарю тебя за доброту. Я подумаю. А пока оставь меня.
Служанка снова поклонилась:
— Как пожелаете, государыня. Жду не дождусь, когда снова услышу ваш смех в саду. — С этими словами она выбралась из кельи и бесшумно затворила за собой дверь.
Кэнрэймон-ин поворошила палочками рис и соленые овощи, но, как обычно в последнее время, не почувствовала себя голодной. Поняв, что слишком расстроена для молитв, она взяла письмо Мунэмори и развернула бумагу. Быть может, очередная нелепица в словах брата сумеет ее развлечь.
«С глубочайшим почтением ее императорскому величеству. Дорогая сестрица!
Надеюсь, ты в добром здравии. Твое желание стать матерью мне понятно. Знаю также, что нашим отцу и матушке не терпится приблизить рождение „императора Тайра“, как они это подают, однако не слишком ли ты усердствуешь? Заточение не совсем тот способ, каким получают детей, — надеюсь, матушка тебе это объяснила.
Однако у меня превосходные новости! На днях я узнал, что вскоре получу повышение, причем самого неожиданного и удивительного свойства. Подробностей пока огласить не могу, но поверь, ты будешь мною гордиться. Эта весть так меня воодушевила, что я отправился домой и, следуя твоим мудрым советам, воссоединился с женой. И теперь, вероятно, наше семейство тоже может ожидать пополнения.
Много лет жизни государю и доброй удачи тебе, сестра. Да здравствуют Тайра!
Я завершил бы сие послание восторженным стихом, если бы не находил подобное рифмоплетство никчемной тратой сил и времени. Никогда не понимал, что люди находят в этом занятии.
Мунэмори».
Кэнрэймон-ин не смогла удержаться от смеха: немудрено, что Мунэмори терпеть не может поэзию. Сам-то он и двух строк сочинить не может. Она со вздохом отложила письмо и рассеянно посмотрела на цветы гибискуса за оконцем. «Стало быть, даже бесталанному Мунэмори крупно повезло. Как возможно, что и в горькую годину Тайра продолжают процветать? Нехорошо это, неприлично». Многие толковали немеркнущую удачу Тайра как знак вышнего благоволения, и только Кэнрэймон-ин начинала считать ее проклятием.
Соломенный плащ
На заре третьего дня после встречи с Сёмоном Усивака и его помощник Бэнкэй очутились на тропе, ведущей к святилищу Дзюдзэндзи. На Усиваке было многослойное одеяние из белого и желтого шелка, а под накидкой — доспех Сикитаэ, и все-таки его била дрожь. Он тихо наигрывал на бамбуковой флейте, вторя пению ранних птиц.
— Как-то невесело выходит, господин, — прогудел рядом Бэнкэй.
Флейта замолкла.
— Да. Потому что мне невесело оставлять Курамадэру. Я ведь считал ее своим домом. Буду скучать по настоятелю Токобо. Он обо мне заботился и желал добра. Просто такая жизнь не по мне.
— Угу. Что верно, то верно. Слишком рано вам подаваться в монахи. Многого не изведали. Вина. Женщин. Поэтических празднеств. Женщин. Радостей битвы. Женщин…
— Прости, что вмешиваюсь, Бэнкэй, но не слишком ли много женщин?
— Спасибо, что обратили внимание, хозяин. Еще раз женщин. Вот теперь хватит.