Усивака задумчиво потер флейту.
— Я едва знаю женщин. Все мои мысли были заняты местью и фехтованием. Хотя в последнее время я стал… замечать кое-кого из них, шатаясь по городу.
— Ну, поскольку теперь мы в пути, вам доведется не только замечать их. Сейчас певичек можно найти на каждой станции или постоялом дворе. Но чу! Кажется, наши провожатые на подходе.
И верно: в лесу послышалось бряцанье колокольцев и глухой стук подков. Вскоре на тропинку выехал караван — несколько конных и воловья упряжка с телегой. Возглавлял шествие всадник лет сорока. Впрочем, лицо его так обветрилось и загорело от долгого пребывания на солнце, что возраст угадывался с трудом. На нем были наездничьи брюки из медвежьего меха и куртка, расшитая узорами из трав и цветов. Он осадил коня перед самым носом Усиваки.
— Доброе утро, юный друг, — произнес купец. Когда он улыбнулся, один его зуб сверкнул4 золотым блеском. — Я Китидзи, торговец золотом, серебром и прочим дорогим товаром. А ты, должно быть, тот самый клад Минамото, который я должен доставить в Осю?
Юноша поклонился:
— Да, я — Усивака, а со мной мой верный вассал Бэнкэй.
— Усивака? Что за детское имя! — Купец нахмурился. — А на вид тебе около пятнадцати.
— Мне… не дали возможности получить взрослое имя, — смущенно потупился Усивака. — Я даже не прошел обряд Надевания хакама. Все ждали, что я приму постриг, а вместе с ним — монашеское имя.
Китидзи вздохнул и промолвил:
— Значит, мы подоспели вовремя. Теперь можешь выбрать себе имя сам.
— Да, пожалуй. Что ж, добрый купец, если ты покажешь, какая лошадь моя, мы сможем трогаться в путь. Боюсь, скоро монахи меня хватятся и начнут искать.
— Лошадь? Ха! — Китидзи оглянулся на всадников и носильщиков, и те загоготали вместе с ним. Потом он спешился. — Мне говорили, ты будешь путешествовать скрытно.
Усивака оглядел себя в замешательстве.
— Я ведь одет не по-монашески.
— Нет, зато ты точь-в-точь юный властелин, готовый вступить в наследство. Как раз такой, какого будут искать твои враги. С неприкрытым лицом друзья-монахи тебя вмиг узнают. Вижу, Сёмон поскупился тебе это растолковать.
— Что же вы предлагаете?
— У меня есть то, что тебе нужно. — Китидзи прошел к одному волу и стащил у него со спины нечто вроде снопа. Вернувшись, он водрузил Усиваке на плечи огромный тяжелый вонючий соломенный плащ из тех, что носят крестьяне, а на голову нахлобучил соломенную же шляпу-конус, закрыв пол-лица. — Вот! — воскликнул Китидзи. — Это уже ближе к тому, что я представлял.
Бэнкэй стал смеяться:
— Ого! Да он прав, хозяин! Никогда бы не узнал вас в таком наряде! Вы больше похожи на ходячий стог сена, на полусгнивший амбар, чем на… на… — тут он съежился под взглядом Усиваки, — чем на доблестного и благородного воителя, господин, каким, без сомнения, являетесь.
— Только вот мечи, — сказал Китидзи, — крестьянину никак не подходят. Придется тебе отдать их на сохранение.
— Нет! — вскинулся Усивака, хватаясь за рукоять вакидзаси.
— Примите мой совет, добрый купец, — произнес Бэнкэй. — Позвольте юному господину оставить их у себя.
— Ладно, ладно, — вздохнул Китидзи. — Сделаем вид, будто ты мой оруженосец. Идемте же. Если нам суждено убегать от преследователей, лучше поторопиться. — Он взобрался в седло и спросил у Бэнкэя: — Надеюсь, мы можем рассчитывать на твою помощь в случае необходимости?
Бывший монах поклонился:
— Для меня честь служить всякому, кто покровительствует моему господину.
— Отлично. Если что, у меня есть еще один телохранитель. Вы двое можете ступать за моей лошадью. Так-то лучше. Вперед! — Он ударил коня пятками, и караван тронулся в путь. Усивака потрусил за кобылой торговца, ощущая в душе смесь негодования, облегчения и признательности.
— Эгей, господин! — радостно воскликнул Бэнкэй. — Приключения начинаются!
Усивака только засопел в ответ, стараясь приноровиться к колючему и тяжелому плащу. Судя по началу, приключение обещало быть совсем не таким, о каком он мечтал.
Фукухара
Господин Киёмори сидел на веранде своей усадьбы в Фуку-харе, смакуя свежий и чистый морской воздух — ничего общего с гарью Хэйан-Кё. Как раз то, что надо, чтобы собраться с мыслями и отдохнуть душой. Внизу перед ним расстилался вид на пристани и восстановленные рукотворный остров — зримый след, оставленный в мире, и свидетельство еще не угасшей мощи.
Киёмори покинул столицу через день после ссоры с сыном. Его терзал страх перед тем, чего Сигэмори сможет добиться с помощью своей новой силы. «А вдруг он присягнет^ Го-Сирака-ве? Вдруг ему прикажут схватить меня и заточить в собственном доме?» Отныне Киёмори больше не был уверен, что Сигэмори постыдится поднять на него руку, а потому предпочел скрыться.