— Солнце припекает, муж мой. К чему стоять на пороге?
— Решил полюбоваться твоим садом, — ответил Киёмори.
— Сейчас он не в лучшем виде. В сезон дождей он свежее, а их ждать еще не скоро.
— Значит, мне остается вообразить, как прекрасен он может быть под дождем. Кто знает — быть может, живительная влага оросит его уже этим вечером, пожелай того дракон, живущий в мире «Заоблачных высей».
За ставнями повисла пауза.
— А если дракон слишком долго не знал тепла, чтобы радоваться дождю?
— Тогда пусть он позволит одинокому лучу солнца согреть себя, пока радость к нему не вернется.
— Брр! Что за чепуха. Ты заговорил как придворный повеса.
— Разве не лучше, когда я приветствую тебя таким образом? — стал оправдываться Киёмори. — Мне даже не пришлось ухаживать за тобой как положено. Почему бы не наверстать упущенное?
— Ах ты, хитрец! Старая жена вроде меня скорее заподозрит подвох после столь удивительной перемены.
— Заподозрит? В чем же меня, по-твоему, можно заподозрить?
Токико помолчала, прежде чем ответить:
— Думаешь, меня так легко провести? Даже в занавесях-китё есть щели для глаз, а ушам они и вовсе не помеха.
— И что же ты слышала?
— Я слышала, будто некий Тайра так возгордился своим черным платьем государева советника, что впал в безрассудство.
— Скажи мне, кто он, и я научу его уму-разуму.
Довольно! — фыркнула жена. — Ты все знаешь не хуже меня. Мне известно, что вы схватили Ёритомо, сына полководца Минамото.
— Верно, он под надежной охраной.
— И еще жив? Киёмори вздохнул:
— Он всего лишь мальчишка.
— Ему четырнадцать! Он уже бился с тобой на стороне отца и при случае мог пролить нашу кровь. Теперь ты сам даешь ему возможность это повторить. Разве я не твердила, что в войне нужно быть беспощадным?
— Война окончена, Токико, и смертей было предостаточно. Меня и так прозывают мясником за убийство Тадамасы в годы Хогэна и за то, что я вынудил Ёситомо казнить собственную родню. Если верить тюремщикам, Ёритомо — мальчик тихого склада, мечтает стать монахом и выстроить ступу в память об отце. Ты ведь женщина! Как может женщина требовать убийства детей?
Из-за ставней раздалось низкое шипение.
— И ты бы потребовал, зная, что спасешь этим сотни других жизней. Надо совершенно ослепнуть, чтобы не замечать очевидного! Или кто-то нарочно затмил тебе разум?
— Чувствовать потребности власти не значит ослепнуть. Настроения при дворе таковы, что мне лучше проявить милосердие.
— Двор прогнил — возвышение Нобуёри тому доказательство. Те, кто служил ему, до сих пор заседают в совете. К чему тебе перенимать их мысли?
— Тебе-то что за дело до того, чьи мысли я перенимаю? — вспылил Киёмори, но тут же спохватился, вспомнив о любопытных ушах, и понизил голос. — Император Тайра еще не взошел на трон. До тех пор я намерен исполнять всякую волю государя Нидзё и министров, которых ты так боишься. Если я отважусь на то, к чему обязал меня твой отец, мне понадобится их полное одобрение. Я не осмелюсь сейчас идти им наперекор.
После долгого молчания Токико проговорила:
— Бедный отец… одного не учел он: людского тщеславия. Император Тайра — о нем ты думаешь больше, чем о грядущем Конце закона. А еще об одной наложнице Ёситомо, с которой провел ночь. Щедро ли она заплатила за жизнь сыновей?
Киёмори поднялся.
— Все, ни слова об этом.
Из-под ставни скользнула рука и схватила его за полу.
— Выслушай меня, муженек, выслушай хорошенько, — прошипела Токико. — Твой грех предо мной — мелочь. Куда страшнее грех перед державой. Старому дракону даже тяжкие времена нипочем, но человеку — даже тому, кто носит высокие гэта, — достанет и малого камешка, чтобы споткнуться. Дети Ёситомо должны умереть.
Киёмори выдернул край платья из ее хватки. Острые ногти распороли дорогую ткань.
— Довольно, женщина! Не желаю больше слышать подобные гнусности, да еще от тебя.
Он зашагал прочь вдоль веранды. Налетел ледяной ветер, раздувая полы черной накидки, норовя вовсе сорвать. Киёмори плотно запахнул ее и, борясь с ветром, побрел в свою сторону.