Эстелла плюхнулась на своё место.
— Доброе утро, дорогая, — сказал Арсиеро и тут же получил от Роксаны удар локтем в бок.
— Вообще-то мы договорились, — прошипела она, — пока эта девица не научится себя вести, мы с ней не общаемся. Но раз уж вы нарушили наш уговор, Арсиеро, передайте этому позорному наросту на добром имени нашей семьи, что завтра к ней придёт жених. И она должна встретить его с почтением и уважением, иначе я сверну ей шею.
Эстелла промолчала, тайком сжимая кулаки. Мисолина смерила её победным взглядом.
— Ты выйдешь замуж за мерзкого старика! — выдала она радостно. — А у меня будет шикарный жених. Чтоб ты сдохла от зависти!
— Мисолина, мы же договорились!
— Да-да, мамочка, простите, но я должна была это сказать, — пролепетала Мисолина притворно-смиренным голоском.
«Когда я выйду замуж за Данте, ты подавишься своим ядом», — подумала Эстелла и с аппетитом принялась за творожный пудинг.
Остаток дня она провела в комнате, мечтая о Данте, и лишь к вечеру сообразила: пора действовать. Если старик придёт завтра, ей нужно срочно оповестить Данте.
Она спустилась в кухню и застала там Либертад, которая, лузгая орешки, о чём-то напряжённо думала.
— Либертад, очнись!
— Ой, сеньорита, я вас не видела, — отозвалась служанка.
— У тебя что-то случилось?
— Да так, всё то же. Вы ж знаете.
— Дядя Эстебан?
— Ага.
— Так вы не помирились?
— Прям уж. Он всё носится со своей кошёлкой, а на меня ноль внимания, будто и нету меня.
— Вчера, когда вы пришли ко мне вместе, я подумала, что вы помирились, — разочарованно сказала Эстелла.
— Нет, просто Эстебан помочь вам хочет. Я ужин вам несла, а он как раз тоже к вам шёл. Вот мы и встретились.
— Хочешь, я поговорю с дядей о тебе? Ну, чтобы он объяснил, что произошло.
Либертад пожала плечами.
— А чего тут объяснять-то? Всё ясно, как день: он меня разлюбил.
— Эмм... не знаю, не знаю. Мне кажется, с дядей что-то не так.
— Почему? — встрепенулась Либертад.
— Ты разве не видела, как он вёл себя за завтраком?
— Нет. За завтраком ведь Урсула прислуживала. И чего ж там было?
— Он наорал на Хорхелину, а потом на маму, очень, очень так резко. Никогда его таким не видела.
— Люди меняются со временем, — вздохнула Либертад.
— Не думаю. Тут что-то не так! — убеждённо воскликнула Эстелла. — У дяди появились тайны, он что-то узнал про маму или Хорхелину. Вчера он мне сказал, что и про Сантану что-то знает. Или у него крыша поехала.
— Скорее последнее. Я бы не удивилась, — пробурчала Либертад.
— Всё равно я с ним поговорю, — упрямства Эстелле было не занимать. — Я хочу тебе помочь. Но ты, ты тоже должна мне помочь.
— Конечно, сеньорита, я всегда вам помогу, вы ж знаете!
Эстелла протянула Либертад пергаментный конверт.
— Чего это?
— Это письмо для Данте. Я ему написала обо всём, о чём мы вчера говорили. Его надо отнести в гостиницу «Маска», но я боюсь посылать Дуду.
— И верно делаете. Ежели ваша мамаша узнает, она кавалера вашего со свету сживёт. Я схожу туда и отнесу.
— Либертад, ты чудо! — Эстелла порывисто обняла служанку.
— Ой, ну ладно вам, сеньорита, вы меня засмущали!
Десять минут спустя, Либертад уже неслась по улице, сжимая конверт в руке.
Эстелла вернулась в гостиную. Бойкот, объявленный родственниками, стал для неё неожиданностью, но не сильно её расстроил. Можно подумать, до этого они жаждали с ней общаться!
Удобрив бабушкины кактусы, Эстелла налила себе бренди и, выпив глоток, закашлялась. Фу-у... ну и гадость! Поставила стакан на место и увидела: в кабинет дедушки Альсидеса, который Берта всегда запирала на ключ, приоткрыта дверь. Из щели сочился свет.
По натуре Эстелла была жутко любопытна, поэтому она подкралась и сунула нос в щель. В кабинете горели канделябры и свечи. Все папки из большого шкафа-стеллажа, что стоял у окна, были вывалены на стол. Дядя Эстебан вытаскивал бумаги, перебирал их, откладывая некоторые. Эстелла хотела войти и поинтересоваться, что происходит, но тут раздался шум на лестнице. Дядя схватил отложенные документы и, сунув их под жилет, быстро запихал папки в стеллаж. Эстелла укрылась за колонной.
Появилась Хорхелина. Цокая каблуками, как подкованная лошадь, она, увидев свет в дедушкином кабинете, туда вломилась.
— Вот вы где, а я ищу вас по всему дому! Что это вы тут делаете? Насколько я знаю, этот кабинет всегда был закрыт. Откуда у вас ключ?
— А вам-то какое дело? Это кабинет моего отца, и это мой дом, я имею права находиться, где хочу, — огрызнулся Эстебан.
— Как вы со мной разговариваете? Это неуважение. Знаете, что, мой сладкий, в последнее время вы стали грубы и агрессивны, и я вами недовольна. Если вы продолжите в том же духе, я нарушу наш уговор.
— Попробуй только, — выговорил Эстебан сквозь зубы. Эстелла с каждым выпадом дяди поражалась всё больше — обычно уравновешенный, сейчас он готов был надавать супруге пинков. Но Хорхелина не унималась.
— И попробую! Сегодня за завтраком вы себя вели, как лакей, вы оскорбили меня в присутствии всей семьи! Если вы не прекратите, я усажу вашу горничную обратно в тюрьму. И ещё подкуплю стражу, чтобы ей там подсыпали мышьяк в баланду. В ваших же интересах и в интересах вашей служаночки любить и уважать меня, пока смерть не разлучит нас, как мы клялись друг другу у алтаря. Помните, милый? — жеманным голоском скрипела Хорхелина.
— А знаете, милая, вы правы. Эта клятва, как и все ваши подлости, имеют силу до определённого момента — до момента, пока вы живы. И полагаю, что жить вам осталось недолго.
ХЛОП! Эстелла вздрогнула — что-то, загромыхав, ударилось в стену.
— Что вы делаете? Пустите меня, я буду кричать!
— Давай, кричи! Я всё равно тебя убью, тварь!
— Пустите, вы рехнулись... — прохрипела Хорхелина, а Эстелла приросла к полу. Что делать? Ворваться в кабинет? Вдруг дядя убьёт Хорхелину? Нет, нет, она конечно гадюка, но будет лучше, если её убьёт кто-то другой.
Дрожа от страха, Эстелла отворила дверь и ахнула: Эстебан, прижимая Хорхелину к стене, душил её, обхватив руками за шею.
— Дядя, прекратите! Отпустите её! — выкрикнула Эстелла не своим голосом и кинулась вперёд. Но Эстебан вцепился в Хорхелину мёртвой хваткой. Та, выкатив глаза, уже начала синеть. Эстелла подцепила с подоконника графин и вылила воду на Эстебана. Разжав руки, он бухнулся в кресло. Хорхелина упала на пол, закашлялась, держась за горло.
— Идиот, — прохрипела она, выползая из кабинета. — Вам это дорого обойдётся, клянусь!
С Эстебана лились ручьи воды и он тряс головой, как безумный.
— Дядя, вы что спятили? Вы же могли её убить!
— Туда ей и дорога. Всё равно она жить не будет. Или я, или она, — сказал он сипло.
Эстелла, заглянув ему в глаза, отшатнулась — Эстебан походил на умалишённого.
Что же делать? Надо позвать кого-нибудь. Но кого? И Либертад ушла. Арсиеро? Нет, он прибьёт Эстебана, если узнает, что тот едва не задушил его сестру. Маму и Мисолину — исключено. Некого звать на помощь. И почему с ней нет Данте, он бы подсказал, что делать.
Эстелла протянула дяде стакан виски. Тот осушил его залпом. Да, оставлять Эстебана одного крайне опасно, чего доброго, он продолжит душить Хорхелину. И Эстелла, обречённо вздохнув, плюхнулась в соседнее кресло.
Целый день Данте лежал в кровати, умирая от тоски. Даже выйти, чтобы купить еды, он был не в состоянии. Постель ещё пахла Эстеллой, как и шёлковая ночная рубашка, забытая ею впопыхах. Данте прижимал рубашку к себе, вдыхая аромат фиалки, которым та благоухала, и перечитывал эстеллины письма, одно за другим. И впервые он пожалел, что всё зашло так далеко. До той памятной ночи Данте мог ещё бороться с этим безумием, переключался на другие дела и проблемы. Теперь всё потеряло смысл. Эстелла стала его болезнью, патологическим наваждением. Но любовь такой быть не должна, она должна приносить радость, а он с ума сходит. Ясно, у него что-то с головой.
Пока Данте взращивал в себе эти бредовые фантазии, Янгус развлекала себя сама: висела вниз головой, цепляясь лапами за жердь, как гигантская летучая мышь, раскачивалась и довольно закатывала глазки.