Эстелла тоже робко изучила Данте. Поймала его взгляд, полный обожания и горечи, и чуть не разревелась. Он выглядел болезненно-изможденным, с чёрными кругами под глазами и с листьями в растрёпанных волосах. Будто время повернуло вспять и этот красивый, яркий юноша, которого она полюбила всей душой, снова превратился в дикого зверёныша, что ненавидел всех, кроме неё одной, и волшебство которого очаровало её шесть лет назад.
— Эсте, — позвал Данте, — прошу тебя... поговори со мной... Я ничего не понимаю.
— А с чего ты вообразил, что я должна оправдываться? — холодно спросила она. — Ты не имеешь на меня никаких прав и не можешь их тут качать. Я тебе ничем не обязана и делаю что хочу.
Данте, конечно, предполагал, что их разговор с Эстеллой будет тяжёлым, но чтобы она вела себя так жестоко! Уж лучше бы она кричала и плакала, высказывая ему обиду, чем столь равнодушно говорить такие вещи.
— Я люблю, люблю тебя, Эсте! Клянусь чем угодно, это правда. Я не знаю, на что ты обиделась, но поверь мне, пожалуйста, — голос его дрожал как порванная струна. — Я люблю тебя, люблю...
— Но я тебя нет, — сказала она тихо.
— Что?
— Я тебя больше не люблю, — повторила Эстелла.
Он замер, вцепившись в ветку груши, что росла рядом. При свете луны Эстелла увидела, как исказилось его лицо, и поспешно отвернулась.
— Нет, это неправда, — пробормотал Данте. — Эсте, ты не можешь такое говорить, это ложь. Мы любим друг друга с двенадцати лет, мы родились друг для друга. Наша любовь вечная, огромная как океан, она столько пережила. Наша любовь не может умереть.
— Но она умерла, — холодный тон Эстеллы пугал Данте всё сильнее. — Я тебя больше не люблю. Не спрашивай почему. Я не могу это объяснить. Просто я к тебе остыла. Моя любовь погасла так же внезапно, как и вспыхнула. Это была детская любовь. Мы так резко расстались тогда и пять лет я хранила в сердце мечту о тебе. И потом мы вдруг встретились. Я очень хотела влюбиться, я искала эту любовь, грезила о ней и влюбилась в тебя, потому что ты был первый, кто меня целовал, кто говорил мне красивые слова. Просто мне не с чем и не с кем было сравнить. У меня до тебя не было других мужчин. И я приняла эту любовь за великую и единственную в моей жизни, но это оказалось не так. Когда появился Маурисио, я поняла, что ошиблась. Ты был лишь первой любовью, этапом в моей жизни, который закончился. Вот и всё. Прости, но в сравнении с Маурисио ты просто мальчик, Данте. С Маурисио я испытала такое, чего никогда не испытывала с тобой. И я поняла: он и есть моя судьба. Я люблю Маурисио. Очень его люблю. И прошу тебя не мешать моему счастью. Не ломай мне жизнь, Данте. Маурисио ревнив, а к тебе он ревнует особенно. Я не хочу ссориться с ним из-за тебя. Если я и вправду дорога, уйди в сторону. Отпусти меня. Я люблю Маурисио и хочу остаться с ним.
Данте молчал, уткнувшись лбом в ветку груши. Эстелла не видела его лица и даже представлять не хотела ни его взгляд, ни то, что происходит в его душе. Она всё верно сделала. Он должен уйти и оставить её страдать одну.
— Раз ты молчишь, — выдавила она, — думаю, ты всё понял, и на этом наш разговор окончен. Я ушла тайком и не могу отсутствовать долго. Мне надо идти. Надеюсь, ты прекратишь меня преследовать, Данте, и я больше не увижу тебя у себя под окнами и не услышу рассказы о тебе от Сантаны или бедной Чолы, которую ты напугал до колик.
Эстелла встала, чтобы уйти, и невольно взглянула на Данте. И всё перевернулось в её сердце. Она едва не послала всё к чёрту, так велик был порыв броситься к нему на шею. Он был красив, как и всегда, но глаза у него стали жуткие. Они почернели и ввалились, словно у мертвеца.
Эстелла хотела убежать, но вдруг он её схватил за руку так крепко, что у неё в плече хрустнуло. Пальцы у Данте были ледяные. Он ничего не сказал, лишь удержал её, обжигая зверским взглядом.
— Отпусти, — Эстелла хотела и зацеловать Данте, и надавать оплеух за его упрямство и немое отчаяние. — Ты делаешь мне больно. Я хочу уйти.
Но он держал её так, будто вместо пальцев у него выросли клешни. И тогда Эстелла, изнемогая от муки, заорала ему в лицо:
— А я думала ты нормальный, а ты просто клинический идиот! Отпусти меня! Пойми, наконец, я тебя больше не люблю! Прекрати унижаться! Ты мужчина или кто? Смотреть на тебя противно, бегаешь как собачка и выпрашиваешь, чтобы тебя полюбили. Меня от тебя тошнит! Ты меня раздражаешь! Иди к чёрту! Услышь меня, наконец! Я люблю Маурисио! Маурисио! Маурисио! А тебя я презираю! За что тебя любить, скажи мне? Что ты можешь мне дать? Никчемный деревенщина, нищий сиротка. Ты меня не достоин! Я аристократка, а ты плебей! Правильно все над тобой смеются! Ты — никто! — всё это Эстелла выпалила одним махом и сама в ужас пришла от того что сказала. Нет, она не хотела, так не хотела. Она никогда так про Данте думала и не думает. Это вышло само собой из-за его ослиного упрямства. Она мысленно просила у Данте прощения, но, видимо, было поздно.
У Данте аж губы почернели, и он выпустил её руку. Эстелла воспользовалась этим, оттолкнув его так, что он упал с бревна, и пустилась на утёк.
А Данте не осознавал, где он сейчас находится, и просто тупо лежал на траве. Даже слёз не было, зато челюсть заклинило так, что он и рот открыть не мог. Он не помнил, как встал и пошёл куда-то. И чудом доплёлся до «Маски».
— О, вот и вы! — сказал некто, когда Данте вломился в дверь. — А к вам гости.
Данте не понимал, кто с ним разговаривает, но ощутил: кто-то подошёл и тронул его за плечо.
— Привет, — сказал этот кто-то.
Его потянули за рукав. Данте в упор уставился на собеседника и лишь с десятого раза узнал Клементе.
— Данте, чего с тобой? Ты какой-то неживой, — сказал Клем. — А я вот тут опять к тебе припёрся. Но не просто так. Меня родители отправили за тобой, сказали чтоб я тебя привёз. Когда они узнали, что ты живой, они страшно обрадовались, — тараторил Клементе. — Данте, ты меня слышишь? — встревожился он, увидев, что Данте как замороженный.
Данте легонько кивнул.
— Правда всё в порядке?
Данте опять кивнул.
— Ну хорошо. Я тогда сейчас в трактир сгоняю за ужином и приду, — сообщил Клем и ушёл.
А Данте направился к лестнице. Практически вслепую, цепляясь за перила и стены, он добрался до четвёртого этажа. Ног он не чувствовал, будто их отрезало. Открыл дверь ключом, даже удивительно, что попал в замочную скважину с первого раза.
Почти вполз в дверь. Его точно сковал железный обруч. Он хотел кричать, но не мог — голоса не было. Несколько раз Данте прошёлся туда-сюда по комнате. Выдвинув ящик комода, извлёк из него бутылку джина и снотворную настойку. Откупорил бутылку, влил туда снотворное и, взболтав, приложился к горлышку. Он не задумывался о том, что делает, всё происходило машинально. Вынув из другого ящика лассо, Данте вышел на балкон.
Остекленевшим взором он изучил козырёк, что примыкал к крыше и значительно выдавался вперёд. К нему были приделаны крючки, где висели цветочные горшки. Данте снял горшки, аккуратно поставив их на пол. Прицепил один конец лассо к освободившимся крючкам, а второй скрутил в петлю. И залез на перила.
Ветер с силой хлестал по лицу, раздувая длинные волосы, что напоминали змей на голове Медузы Горгоны, чёрных и блестящих. Данте глянул вниз. Внизу — кусты. И тротуар, выложенный булыжниками.
Сильнейшие порывы ветра грозили сбросить его с перил, но ему на удивление вдруг стало легко. Сейчас, сию минуту! Нужно сделать только шаг. Один шаг, и всё закончится. Его боль, мучения, унижения, его любовь — всё канет в лету.
Данте окинул взором утопающий в утреннем свете город. Аллея Лос Роблес, засаженная зелёными дубами. Окна соседних домов и их крыши: остроконечные и покатые, плоские и зубчатые, с чердаками, флюгерами и дымовыми трубами, отливали бронзой и золотом. Он задрал голову и поглядел на облака — они были белые-белые и сегодня напоминали фату невесты. В вышине парили голуби. Скоро он к ним присоединится. Детская мечта летать как птица, свободным, вольным, без забот и несчастий, станет реальностью.
Когда очередной порыв ветра набросился на юношу, опять растрепав ему волосы, Данте решился и надел петлю на шею. Глубокий вдох. Сердце стучит даже в ушах. Данте закрыл глаза и шагнул вперёд...