Эстелла промокала слёзы кружевным платочком.
— Как жаль, что я не пришла раньше. Но я, наверное, могу ещё попрощаться с дядей?
— Ой, не знам, с-с-сеньора, не знам. Ведь и з-заразу подцепить могёте. Т-тута в-вообще опасно, в д-доме была ч-чума, мы, конечно, в-всё окуриваем, — Лупита ткнула пальцем в горящие всюду чаши с травами. — Да толку-то? И куды от ентой з-заразы деваться, никто не з-знат.
— Я пойду наверх! — заявила Эстелла тоном, не терпящим возражений.
Пока она шла до комнаты дяди Эстебана, вспомнила один из самых страшных моментов своей жизни — день казни Данте. Вспомнила и своё состояние тогда. Бедная Либертад! Жутко это — терять любимых, знать, что они, быть может, и существуют где-то в иной реальности, но в мире живых ты больше никогда их не увидишь. Никогда они не посмотрят на тебя, не поцелуют, не утешат, не заключат в объятия. Страшная всё-таки штука жизнь.
Эстелла тихонько постучала в дверь, но Либертад на стук не отозвалась. Тогда девушка, дёрнув ручку, влетела в комнату.
Спальня дяди Эстебана (Эстелла была в ней лишь пару раз) — просторная, с большими окнами и огромной кроватью по центру. Стены были обиты бежевым шёлком, а тёмно-вишнёвая мебель выдавала в дяде натуру страстную, хоть и придерживающуюся стереотипов.
Либертад сидела на стуле, глядя в никуда. Её чёрное шерстяное платье сливалось с кожей, а лицо так опухло от слёз, что Эстелла с трудом узнала служанку. За считанные дни она постарела лет на двадцать.
— Либертад, — окликнула её Эстелла. Та подняла заплаканные глаза и отупевшим взором смерила хозяйку.
— Либертад, привет!
Служанка безмолвствовала. Эстелла, подойдя ближе, увидела на кровати дядю Эстебана. В отличие от живой Либертад, мёртвый дядя Эстебан выглядел недурно и на покойника, тем более чумного, не походил совсем. Вспомнив испещрённые язвами лица умирающих в госпитале, Эстелла наморщила носик. Кожа у дяди была чистая, благородные черты не утратили привлекательности, губы застыли в полуулыбке, а брови чуть приподнялись. Будто, умерев, он очень удивился.
— Точно спит, — не удержалась Эстелла от комментария, но Либертад не шелохнулась. — Я как узнала, сразу пришла. Когда же это закончится, сил уже нет?! Проклятая чума! — подобрав юбки, Эстелла плюхнулась в кресло. — А горожане-то ведь болтают, что от чумы есть лекарство. А я нашла Данте. И Мисолину, она живёт у меня, а Маурисио пропал, — собирала всё в одну кучу Эстелла, не зная что умного сказать. Все слова бессмысленны. Она знает это состояние шока, боли и отупения, она три месяца в нём находилась. И как бы другие не пытались её вытянуть, она с каждым днём погружалась в болото страданий всё глубже.
Либертад упорно молчала. Она не плакала и выглядела безучастной ко всему. После часа тщетных попыток завязать разговор, Эстелла решила оставить Либертад наедине с дядей и её горем. Она прекрасно понимала все её чувства, она сама побывала в шкуре безутешной вдовы, но в роли утешительницы никогда ещё не выступала. Хуже всего, что помочь тут невозможно.
Эстелла встала, намереваясь уйти, но тут в дверь влетела Лупита. И с ней пришли трое: падре Антонио и два здоровенных мужчины в защитных костюмах и масках, напоминающих птичьи клювы. Эстелла уже видела на улицах людей в такой одежде — то были чумные доктора. Занимались они не только «лечением» неизлечимой чумы, но и сжигали трупы.
— С-сеньора, эти люди пришли з-за телом, — прогнусавила Лупита.
Падре Антонио, который, по словам той же Лупиты, уже приходил вчера — читал отходную, теперь размахивал крестом перед клювами чумных докторов, поясняя, что молится за их души.
Зато Либертад вдруг встала. Пошатываясь, ушла в ванную. Эстелла с Лупитой, стоя истуканами, наблюдали за священником. Затем чумные доктора переложили тело Эстебана на сплетённые из листьев пальмы носилки. В этот момент Либертад вышла из ванной. Эстелла ахнула: роскошные кудри Либертад, жёсткие, густые, длинные были обрезаны под корень. Держа волосы в руках, она приблизилась к Эстебану и запихала их ему под рубашку. Мужчины с клювами не препятствовали. Когда же Либертад отступила от тела, они вынесли его из комнаты.
Лупита, Эстелла, Либертад и падре Антонио спустились в сад. Тело погрузили на телегу, укрыв чёрным куском бархата. Либертад хотела сопровождать Эстебана, но священник удержал её.
— Не стоит смотреть как сжигают чумных, — предостерёг он. — Это малоприятное зрелище, дочь моя. Пусть лучше в твоей памяти он останется живым, нежели горящим в огне.
Либертад ещё долго беседовала с падре в саду, а Эстелла с Лупитой вернулись в дом.
Эстелла хотела немедленно уйти, сбежать из этой гнетущей атмосферы, из этих стен, где повсюду реет смерть. Лупита же, взяв со столика лучину, подожгла её и стала окуривать гостиную, бродя по углам.
— А зачем Либертад волосы обрезала? — спросила Эстелла, чтобы не молчать.
— А это в знак т-траура, с-с-сеньора. У нас, негров, так п-принято. В-вдова умершего об-брезает волосы и хоронит их в-вместе с мужем. Они б-будут об-берегать его на том с-свете. Ладно, с-с-сеньора Эстелла, п-пойду я и другие к-комнаты окурю. Надо выгонять д-духов смерти из этого д-дома.
Лупита, держа лучину и чашу с травами, поднялась по лестнице. Эстелла проводила её взглядом, а затем выбежала на улицу. Падре Антонио и Либертад сидели на скамейке. Либертад плакала, а священник что-то монотонно внушал ей. Эстелла не попрощалась с ними. За считанные минуты, поймав экипаж, она домчалась до замка Рейес.
Но по возвращении её ждал сюрприз: в гостиной, элегантно положив ногу на ногу, восседал Маурисио. На стук эстеллиных каблучков он поднял голову, отбросив книгу на канапе. В обычно ледяных глазах его читался вызов.
— Надо же, какой сюрприз! Неужто вы изволили явиться домой? — ехидно процедила Эстелла, пройдясь по гостиной. Фиолетовая юбка её, расшитая по подолу павлиньими перьями, покачивалась в такт её шагам. — А я уж было подумала, что вас аллигатор сожрал.
— Зря подумали, — хмыкнул Маурисио, поведя бровью. — У меня были дела, да и вообще я не обязан перед вами отчитываться. Я ваш муж, а следовательно — хозяин. Это я должен слушать объяснения. К примеру, где вы сейчас были и с кем?
— Это не ваше дело! — огрызнулась Эстелла.
— Ещё как моё! Очень даже моё! — Маурисио встал с канапе, грозно скрестив на груди руки. — Я ваш муж, а вы, вместо того, чтобы ждать меня дома и греть постель, где-то шляетесь.
— Да вы... да вы... совести у вас нет, вот что! — Эстелла готова была разорвать Маурисио на миллиард кусочков. — Это вы, вы шляетесь неизвестно где! Вас не было три недели, ТРИ! А теперь вы явились и требуете от меня отчёта? А губы закатать не желаете?
Эстелла ринулась наверх, не в силах больше ни смотреть на Маурисио, ни разговаривать с ним. Он, побежав за ней, резко схватил её под локоть, дёрнул на себя, и они оба — бац! — кубарем скатились с лестницы. К счастью, падать было невысоко — всего три ступеньки.
— Да вы! Ах, вы! Да как вы смеете! Уйдите прочь, я вас ненавижу! — завопила Эстелла, сползая с Маурисио и отряхивая платье.
Он взглянул на неё трагически.
— Ладно, ладно, так и быть, делайте что хотите. Но пока. Ночью я к вам приду, учтите. Вы обязаны выполнить супружеский долг!
— Ни за что! — больно пнув его по щиколотке, Эстелла побежала к себе.
— Я вас люблю и вы меня тоже полюбите! — крикнул Маурисио вслед.
— Лучше сдохну! Ненавижу вас! — Эстелла добралась до площадки второго этажа, но, вот незадача, тут же налетела на взволнованную Ию.
— Что случилось?
— Ничего! Этот дегенерат меня заколебал! — и Эстелла умчалась прочь, поднимая ветер юбкой.
Перегнувшись через балюстраду, Ия взглянула на сидящего у лестницы Маурисио. Тот исподлобья покосился на неё.
— Вы кто, тётя?
— Меня зовут Ия, и я вам не тётя, — сказала Ия. — Будьте добры, не хамите.
— Я у себя дома, тётя, поэтому могу хамить столько, сколько мне заблагорассудится.
Пожав плечами, Ия скрылась в недрах второго этажа. Маурисио почесал голову; на лбу его красовалась здоровенная шишка.