— Да куда уж ещё то, Николай Оттович?! И так, все ордена с флота собрали…
— Кто воюет, того и награждают! Всё правильно! Ещё бы некоторых под суд отдать, ну, да и ладно! Не пристало военному моряку про начальство рассуждать. А про призовой суд что-нибудь слышно?
— Да! Не просто слышно! Уже вынесено решение за каждый крейсер по полтора миллиона золотых рублей, за истребитель ещё четыреста и того нам насчитали три миллиона четыреста тысяч рублей. Кстати, истребителю дали имя "Изменчивый", говорят, что через месяц уже в строй введут. А на миноносцах сейчас всем делают воздушный пуск и трубы длинные ставят, говорят Макаров уже посмотрел пробные пуски и одобрил.
— Погодите, а что с деньгами в экипаже говорят?
— Так решили же уже всё. Как казначей с деньгами приедет, так и передадим Марии Михайловне в фонд.
— Всё не надо передавать. Надо премии выплатить, хоть по червонцу, а знаете, есть идея заказать ювелиру приварить к червонцам петлю и носить с императором на лицевой стороне, а заднюю сровнять и написать название корабля, можно за крейсера червонец, а за истребителя пять рублей. Хорошо ведь будет и на георгиевской ленте, мы ведь Георгиевский корабль. Как думаете?
— А что… Нормальная идея, спросить, кто хочет и заказать всем одинаково. А вообще, говорят, для нас заказали уже памятные медали за службу на "Новике", только ещё не решили окончательно, как она должна выглядеть. Матросы хотят сверху Клёпу поместить, внизу силуэт "Новика", а справа георгиевский крест.
— Господи! Откуда вы столько подробностей знаете?
— Так в газетах про "Новик" только ленивый уже не пишет, и из иностранных газет многие перепечатывают. Вообще, очень удачно получилось ваше интервью, которое вы дали немецкому журналисту в Циндао, иначе могло всё по-другому повернуться, я так думаю. Ту статью уже перевели и напечатали, там всё как было, вы ведь сами ему рассказывали. А статья называется "Поцелованные удачей", что мы такие невероятно везучие! — тут в каюту всунулся доктор:
— Сергей Николаевич! Я же Вас просил не утомлять больного…
— Ой! Простите, и, правда, заговорился, пойду я, Николай Оттович!
— Идите, конечно! Завтра ещё поговорим, думаю, нам ещё много чём есть.
— Николай Оттович! Вы действительно даже ещё до осмотра отказываетесь от ампутации?
— Не волнуйтесь! Георгий Самуилович! Всё будет хорошо! Мы же с вами победители и подлая пуля нам повредить не может!
— Это конечно так, но всё-таки…
— Давайте. Вы сделаете перевязку, а завтра точно определимся.
— Ну, хорошо! Давайте так.
Ведь я во время разговора с Артеньевым запустила щуп, который теперь обрёл почти привычные размеры и вид, и сначала просмотрела повреждения, а затем и лечить потихоньку начала. По крайней мере, к моменту перевязки дёргающей боли в плече уже не было, да и жар стал уходить. Правда к голове я побаивалась притрагиваться и только боль в ней отодвинула, чуть стабилизировав отклик проходящих здесь силовых линий. Знаете, есть так любимая дураками фраза, которую вроде как приписывают Гиппократу: "Врач! Исцели себя сам!" И даже почву под неё подводят, дескать, если даже себя не может вылечить, чего ж берётся других лечить?! Нет, в некоторых случаях в этом рассуждении есть смысл, а вот как вы предложите мужчине акушеру рожать? А если женщина-акушерка тяжело рожала — это ей приговор как акушерке? И положим, я — блестящий пластический хирург, но при всём желании не смогу удалить себе на лице безобразную гемангиому! То есть я не могу стать пластическим хирургом по этому критерию? Словом, стоит вдуматься в эту фразу, то становится очевидна её ущербность, а Гиппократ вроде бы дураком не был, так и чего он бы стал глупости говорить? К чему я это? А к тому, что лезть своим щупом в свою голову мне как-то совсем не улыбается. Тем более, что в этой ситуации нужно ещё очень аккуратно и неспешно разобраться. Вот не верится мне, что душу Николая выбило насовсем. То есть вполне возможно, что он как я, где-то в темноте сидит и одуревает, а значит, любые грубые действия могут ему повредить, поэтому лучше немного потерплю, чем потом трагические последствия расхлёбывать и локоть себе грызть, за ошибки и спешку.
Вообще, я уже привыкла и мне было весьма комфортно и удобно, когда Николай жил, рулил своим кораблём, общался с людьми, а я существовала фоном и могла заниматься своими делами и мыслями, осуществляла многое словно вторым и третьим потоком сознания, а теперь мне приходится делать всё, что делал Николай, и уже потом выкраивать толику внимания и времени, для второго потока сознания. И что очень сильно напрягло, что я почему-то не смогла значительно ускориться, то есть ускорение всего в два раза, а это очень мало. То есть в бою я моментами ускорялась не в разы, а на два-три порядка, когда летящие снаряды воспринимаются почти неподвижно висящими в воздухе. А сейчас получается, что в бой с такими умениями мне пока лучше не лезть. И что ещё напрягло, что все мои способности, словно сквозь кисею, какие-то усечённые, остаётся только надеяться, что это последствия травмы и это скоро пройдет и всё восстановится. Вот тогда и можно будет аккуратненько попробовать пощупать голову. На перевязке доктор ожидаемо сделал очень круглые глаза и про ампутацию больше не заикался. Помявшись достал из кармана тряпицу и показал две тупые нагановские пули, я сразу поняла, что их из меня извлекли, он оставил их на столе, откуда быстренько убрал в сумку все свои перевязочные причиндалы. И его сменил радостный Феофан, который порывался кормить меня с ложечки, что я решительно пресекла, чем его несказанно порадовала. Хоть аппетита не было, ещё давала о себе знать недавняя лихорадка, но слабость, и тело нужно питать, так, что через силу и практически не чувствуя вкуса затолкала в себя, как позже выяснилось завтрак, хотя сейчас почли время обеда, но Никифорыч для меня держал горячим завтрак, что даже лучше, сытный обед бы в меня точно не влез.