Пораженные илонийцы остановились. Факел проводника не в полной мере освещал огромную пещеру. Стены терялись во мраке, тени причудливо уходили ввысь, а озеро в неярком свете факела переливалось таинственным отсветом.
Оставив Овету с кучером у озера, остальные вернулись к выходу.
Карета протиснулась, зато снаружи остались следы, в лунном свете однозначно указывающие на то, что недавно тут тащили что-то тяжелое. Растительность, которая прикрывала вход, делая его невидимым, была сорвана. Вход зиял чернотой, прямо-таки предлагая войти и поискать беглецов. Илонийцы с проводником обошли вокруг холма.
После некоторых споров, собрав с земли и внеся внутрь остатки растительности, они взобрались на склон над входом и спустили вниз поросшие мхом поваленные деревья, а затем свалили несколько сухостоев, которые своими голыми густыми ветвями совершенно закрыли вход, сделав его невидимым и непроходимым. К рассвету они закончили. После чего возвратились к карете. Без проводника среди множества туннелей и боковых входов найти ее было бы трудно.
Овета сидела рядом с отцом у разведенного кучером костра. Из мха и веток им соорудили лежанку, накинув на нее покрывала из кареты, после чего Интара переложили на нее.
Вернувшись, ее люди жалостливо переглянулись. Со стороны было определенно видно, что смерть коснулась черт их принца. Но все их попытки убедить в этом дочь Интара разбивались об её яростное шипение, сопровождаемое всхлипами и слезами.
Мужчины стреножили коней, сняли с кареты сундуки и тюки. Один из Оветиных телохранителей занялся их пленником. Робкие попытки привлечь Овету, как лекарку, встретили её полный ненависти взгляд. Девушка явно не собиралась лечить убийцу отца.
Как ни странно, тот был еще жив. Некоторые из многочисленных ран выглядели хорошо. Страдания ему приносили те, которые воспалились. Кое-как промыв раны, и наложив чистые повязки, юношу устроили подальше от Оветы и ее отца, с другой стороны кареты, соорудив возле него небольшой костерок.
Посовещавшись со своими, Фет достал из своих запасов цепь, которой связывались сундуки на крыше и на запятках кареты. Один конец закрепили на ноге пленника, замкнув замком от сундуков, другой — к железной оси кареты, также сцепив два звена цепи вторым замком. Теперь можно было не беспокоиться, что пленник убежит.
В дополнение кучер старыми вожжами несильно, но надежно связал руки пленника за спиной, закрепив запястья в петли, и соединив петли, оставив между ними небольшое расстояние. Теперь юноша был связан, но доступ к ранам как спереди, так и сзади был открыт, и у пленника была относительная свобода, не угрожающая, тем не менее, окружающим.
Дым от костра тихо стелился вдоль озера, рассеиваясь и не выходя наружу, поэтому опасений, что он будет замечен снаружи — не было. Костер поддерживали всю ночь. Около него было тепло и уютно. Слегка поужинав, Овета опять задремала возле постели отца, не выпуская его руки. К завтрашнему дню ей нужны были все силы.
На следующий день мужчины ушли на разведку. А Овета приступила к решающим действиям. Укрепляющий и восстанавливающий силы отвар был приготовлен, добавлено красное вино. И она по капле капала отцу в рот, следя, чтобы та проскользнула вовнутрь, а не вытекала обратно. Приходилось поднимать голову отца, даже вдувать эту драгоценную каплю в рот. Была забыта усталость, не чувствовался голод. Каждое мгновение она ожидала, что отец очнется, и, не дождавшись, капала отвар все снова и снова.
Огонь потихоньку загасал, дров не было, становилось темно. Мужчины не вернулись. Отец не очнулся. Овету охватил страх. Все было напрасно.
Внезапно почувствовав на себе взгляд, она резко повернулась. На нее смотрел юноша-пленник. Больные измученные глаза излучали тревожное ожидание. Увидев ее отчаянное лицо, он издал радостный вздох облегчения. В глазах мелькнуло торжество.
Ярость и злость придали девушке сил. Она встала и прошлась вокруг. Да, дров не было около костра, но вокруг лежало достаточно щепок и веток, а возле озера даже палок. Она насобирала не одну охапку, поднося все новое и новое топливо для своего костра, намеренно обходя затухающий костер пленного подальше. Насыпала в торбы лошадей оставленного тут же для них овса. И даже ласково погладила гриву обиженной Версы.
Она сделала еще один отвар, добавив туда несколько капель того пузырька, что дали ей лекари напоследок. Надежда не покидала ее. Если бы отец был мертв, следы разложения коснулись бы его. Он был холоден, да, мышцы окоченели, но не разложение, запаха тления не было и в помине. За последние дни она видела достаточно мертвых, чтобы быть уверенной — отец был жив.
И Овета продолжала, все вливая и вливая в рот отца приготовленный отвар. Отросшая на лице отца щетина мешала. В карете были бритвенные принадлежности, но Овета совершенно не знала, как ими пользоваться, приходилось бороться, ждать и надеяться.
Не забывая про огонь, она уснула, просто упав рядом с отцом. И проснулась от еле слышимого вздоха. Вздоха отца. Она вскочила. Засмеялась. Заплакала. Опять засмеялась. Подбежала к пленнику, тормоша и крича:
— Жив, он жив. Ты так и знай, он жив. Я победила, не ты.
Не обращая внимания на полный отчаянной ненависти взгляд, бросилась обратно. В костер полетели последние приготовленные ветки, в маленькой кастрюльке опять забурлил отвар. С удвоенной силой Овета принялась за дело.
Она не знала, что там снаружи, не знала, ночь сейчас или день. Однажды прошла гроза, она слышала раскаты грома, но они прозвучали глухо, вдали. Вся жизнь её сосредоточилась на костре и отце и лишь изредка обмен взглядами с пленником. Полный радости её, и ненавистный и яростный его.
В поисках дров она начала обходить боковые туннели. Осторожно, с опаской, привязав себя веревкой к карете и неторопливо разматывая её, углубляясь в неизвестность. Она уж и не помнила, в связи с чем всплыл в ее памяти этот рассказ, скорее всего, как обычно, что-то поведала из своих приключений тётя, не подозревая, как это сейчас пригодилось её любимице. А уж не найти в недрах необъятной кареты моток веревки мог бы только идиот. Впрочем, Овета частично обозвала себя парой ругательных слов, услышанных от кучера, когда обнаружила целую коробку свечей. И ведь знала же, что они были, но страх мешал думать.
Она расставила и зажгла свечи. Принесла из одного из туннелей целую кучу палок, все, что осталось от сломанной и брошенной телеги. Обмыла отца, предварительно набрав большой котелок воды и разогрев на костре, чтобы разбавить ледяную воду, переодела его в чистую рубаху.
Не отдавая себе отчета, сама от себя не ожидая, разожгла костер возле пленника. Она даже принесла ему напиться. Озеро было рядом, прямо под ногами, но от слабости он не мог двигаться, как не мог поднять и руки, чтобы взять кружку в руку, и девушка напоила его, приподняв ему голову и держа кружку у рта. Видимо жажда мучала пленника давно. Он жадно приник к кружке и после обессиленно опустил голову.
Не обращая внимания на его взгляд, осмотрела его раны. Ран было много. Когда стражники ворвались в палатку, где убили их принца, в пленного вонзилось четыре стрелы. Но с близкого расстояния практически все они пробили тело насквозь и по большой случайности, к счастью для юноши, ни одна не пробила жизненно важного органа. Когда Тарлин приказал спасти его, лекари вытащили стрелы, промыли раны, вовремя остановив кровотечение, и перевязали его. Этого оказалось достаточно, чтобы пять из восьми сквозных ран постепенно заживали. Воспаление пошло только по оставшимся трем.
Любое движение причиняло ему боль, он изо всех сил силился не стонать, но стон вырывался и от этого взгляд его полыхал еще большей ненавистью.