Мне было хорошо известно положение в отряде Заслонова. Особенно меня интересовал его первый комиссар Федор Никитич Якушев, прекрасный товарищ и стойкий коммунист, бывший до войны начальником политотдела Оршанского железнодорожного узла. Когда Заслонов, как специалист, устроился на «службу» к оккупантам в качестве начальника русских паровозных бригад станции Орша, ему удалось устроить на работу и большую часть своих железнодорожников. Советские люди начали действовать.
Они разработали способ выведения из строя немецких паровозов. Это был очень сильный удар по противнику. Отряд Заслонова действовал. Но комиссар отряда Якушев должен был забраться в глубокое подполье. Его в Орше знал каждый житель, его разыскивали гестаповцы. Заслонов на некоторое время потерял связь со своим комиссаром, и на эту должность был назначен другой человек — Андреев, оказавшийся тоже очень энергичным, боевым товарищем. Когда же Заслонов вывел своих людей в лес, в отряд прибыл и бывший комиссар Якушев. Но командир за это время уже сработался с Андреевым, и Якушев остался не у дел.
Я встретился с Заслоновым, и мы быстро договорились: в мое распоряжение были откомандированы Якушев и несколько других железнодорожников в качестве специалистов-инструкторов «по железнодорожному делу». Заслонова мы, в свою очередь, снабдили взрывчаткой и арматурой для минирования железных и шоссейных дорог.
19 мая отряд в шестьдесят пять человек был готов к выступлению. Триста тридцать пять килограммов тола было размещено в шестидесяти вещевых мешках. Кроме того, людям предстояло нести двадцать комплектов питания к рациям, запас патронов, гранат и съестного. Немало было и других «мелочей»: водные лыжи, веревки, котелки для варки пищи — в среднем вес груза на одного человека доходил до пятнадцати килограммов. А наиболее усердные товарищи насовали в свои мешки по восемнадцати — двадцати килограммов полезного груза.
К Щербине я отправил пятерку надежных ребят, прибывших из его лагеря за получением взрывчатки, с приказанием явиться ко мне на встречу в период от 29 мая по 4 июня в определенное место под Вилейкой.
20 мая на острове Зеленый, в районе центральной березинской базы, мы провели пробный поход, чтобы проверить окончательную подгонку обуви, лямок у вещевых мешков и качество укладки груза. В этот же день прибыл на центральную базу из-под Полоцка комиссар Кеймах. Это было весьма кстати. Я мог с ним посоветоваться и еще раз просмотреть, все ли учтено для марша.
Утром 21 мая были сделаны последние приготовления к переходу. Бойцы плотно позавтракали, в их вещевые мешки было положено вареное мясо и хлеб. Некоторые заботливые товарищи захватили с собой и сырое мясо в ведрах, чтобы варить его по дороге, прихватили теплую одежду, одеяла и многие другие вещи, без которых можно было бы обойтись. Я знал, что все это будет брошено не далее как на втором привале, но молчал, предоставляя людям самим убедиться, что нам предстоит далеко не увеселительная прогулка.
Точно в назначенный час отряд выстроился перед штабной землянкой. Наступило самое тяжелое — прощание с остававшимися. Тимофей Евсеевич Ермакович со своей хромотой не выдержал бы перехода, и, как ни жаль мне было с ним расставаться, все же я вынужден был оставить его командиром Березинской базы.
— Что ж, так или не так, а коли нужно, так нужно, — ответил он мне своим обычным присловьем.
Теперь он выговаривал слова с трудом из-за душивших его слез. Я тоже чувствовал, что слезы подступают к глазам, и, отвернувшись, чтобы перебороть волнение, подал команду:
— За мной, шагом марш!
Колонна тронулась. Оставшиеся товарищи кричали: «Путь добрый!» и махали руками, Ермакович плакал.
Перед поворотом я оглянулся, и его маленькая скорбная фигурка запечатлелась в моих воспоминаниях о горестных и славных делах в первую военную зиму.
Лоскуток родной, не завоеванной врагом земли — зеленый островок — остался за спиной. Казалось, мы оставили там отчий дом, родную семью. А впереди и вокруг нас необозримое болото, поросшее чахлым березнячком и ольшаником. Но даже эти, старчески изогнутые карликовые деревца, весной покрытые изумрудной листвой, чем-то напоминали мне празднично разодетых девчат, высыпавших на болото проводить знакомых хлопцев, следовавших за мной.
Тут и там, как обычно, поодиночке и небольшими группами стояли серые красавцы — журавли. Казалось, они тоже хотели попрощаться. И собралось их больше, чем обычно… Опустив свои хвосты и крылья, похожие на голубые, вылинявшие на солнце веера, посматривая на нас, они жалобно курлыкали. Хотелось что-то сказать прощальное и этим птицам. Но думалось, что они и сами понимают: не от хорошей жизни люди покинули обжитые места, переселившись на журавлиное поймище.