Представьте себе колхозную деревню с нашими свободными и жизнерадостными советскими людьми. Но вот появились оккупанты, и сразу меняется лицо деревни и самое понятие «наша деревня», «наши люди». Все, что тебе давным-давно гак знакомо и дорого, вдруг оказывается не твоим, а объявляется трофейной собственностью разбойников, которые делают с твоими близкими все, что им угодно.
Какое горькое чувство испытывали советские люди, находясь на временно занятой врагом территории… «Ходишь, как прежде, по своей земле, а власть чужая, ненавистная. И не понять: не то ты в своей деревне, не то в фашистском лагере для пленных…».
Мы же, «расквартированные» в лесу, находили такие места, куда враг не мог прийти без боя.
На занятом нами лоскутке земли действовала радиостанция, здесь мы разговаривали с Москвой, принимали людей и грузы с Большой советской земли. Здесь у нас под кроной многовекового дуба портрет великого Сталина. Он смотрит на нас строгими и ласковыми глазами, и на душе становится легко. Он видит нас, он с нами. А возле него алый стяг — символ нашей мощи, нашей правды. Занятый нами кусок леса был советской, нашей, не оккупированной фашистами территорией. Почему же мы не могли себя чувствовать так же, как на советской земле?
Оторвешься бывало от фашистских карателей, заберешься в густой сосняк или ельник, выставишь посты, устроишься на еловых ветках у костра; радист выбросит антенну, свяжется с центром. Пройдет несколько часов, и ты чувствуешь, как уютен и хорош этот клочок родного леса! А станешь уходить, и жалко с ним расставаться, точно ты пробыл здесь не часы, а месяцы. Даже складки, морщины на коре дерева, под которым ты провел спокойно несколько часов, кажутся тебе давно знакомыми и такими же приятными, как причудливый рисунок на стене бревенчатой хаты, где ты родился и вырос.
Зеленый остров, на котором мы распрощались с Ермаковичем, Заслоновым, Андреевым и Вороновым, был нам мил и дорог еще потому, что с этого острова после шестимесячного перерыва была установлена связь с Москвой, Отсюда направлялись первые удары по железнодорожным линиям оккупантов; здесь комплектовали мы диверсионные группы из «призывников», шедших к нам в лес, закрепляли свои связи с соседними партизанскими отрядами и с людьми подполья.
Зеленый остров стоит перед моими глазами и теперь, точно мы оставили его только вчера. Высокая стройная береза рядом с янтарно-желтой сосной у входа в штабную землянку. Обжитые землянки, погреб с картошкой, жаркая баня, коровник между елками. И грустный, с влажными глазами Ермакович.
Марш отряда начался тяжелым переходом через березинские болота и форсированием еще не вошедшей в берега Березины. Я умышленно выбрал такое трудное начало, чтобы за первые сутки перехода отсеялись люди, неспособные выдержать предельного напряжения всех сил для шестисоткилометрового рейда. Оставшиеся в течение первых суток могли благополучно вернуться на базу Ермаковича. Мой расчет оказался правильным.
Первые четыре километра пути были наиболее легкими, — ноги увязали неглубоко, густой ковер мха легко пружинил, а под ним ощущалась еще не оттаявшая твердая почва. Тем не менее некоторые товарищи умудрялись проваливаться по пояс в трясину и, вылезая на четвереньках, промокали до плеч, измазав в грязи автоматы, диски с патронами, мешки с взрывчаткой.
Чтобы подбодрить бойцов, я рассказал им, как бедный еврей Исаак, ютившийся с большой семьей в тесной землянке, стал жаловаться раввину на свою судьбу, на то, что он свету не видит в своем убогом жилище. Раввин знал причину, но ничем реально не мог помочь бедняку, Он просто посоветовал Исааку поместить в землянку еще козу с козленком. Семья бедняка стала совсем задыхаться. Тогда раввин посоветовал удалить из землянки сначала козленка, а затем козу. После этого Исаак «увидел свет» и возблагодарил своего учителя за мудрое наставление.
Мои хлопцы применили этот анекдот к конкретной действительности. Большое болото они назвали козой, а маленькие стали называться козленком. Дальше зашагали более дружно.
Я очень беспокоился, сумеет ли перенести огромные трудности этого перехода наша радистка, единственная девушка среди шестидесяти четырех мужчин. Но она держалась прекрасно. Хуже всех выдерживал испытание семнадцатилетний парень-радист. В начале пути он шел вразвалку, откинувшись назад и засунув руки в карманы., словно прогуливался по улице Горького. На первом же привале он оказался таким мокрым, перемазанным и замученным, что Соломонов, сомнительно хмыкнув, снял с него питание для рации и взвалил себе на плечи.