Система крепостного угнетения крестьян гитлеровцами восстанавливалась здесь в полном смысле слова. Пресловутый «новый порядок» был виден воочию. Однажды наши разведчики — все молодые ребята, — вернувшись из разведки, волнуясь, наперебой рассказывали о встрече с крестьянами, работавшими на полях. Крестьяне эти сообщали страшные, невероятные вещи. В их фольварк, где был при советской власти совхоз, вернулась прежняя барыня-помещица. Барский двор на месте совхоза устроили — с лакеями, с дворовыми девками, — пили там, развратничали гитлеровские офицеры, а мужиков обязали совершенно даром, со своим тяглом, четыре дня в неделю работать на барыню в поле и в лесу — везде, куда ни пошлют. Барские приказчики били мужиков плетьми, а иных так и просто тут же, на поле, убивали, коли не потрафил или какое слово неладно сказал.
— Что же это такое, товарищ командир? — возмущались мои бойцы. — Барыня издевается над бабами и девками, бьет по щекам, за косы таскает и булавками колет, и все ей должны подчиняться и молчать? Ведь это же самое настоящее рабство получается!
Ребята волновались: их, рожденных и воспитанных при советском строе, до глубины души возмущало крепостное право, возрожденное гитлеровским «новым порядком».
Меня стали наперебой просить хлопцы разрешить им пойти и расправиться с рабовладелицей. Да и у меня было большое желание поступить так же. Но в больших делах нельзя доверяться чувствам и желаниям. Я хорошенько подумал и решил, что этого делать не стоит. Уж слишком наглядно здесь демонстрировалось то, чего добивались фашистские варвары. Пусть, подумал я, посмотрят, хорошенько почувствуют этот «порядок» местные жители и сами сделают соответствующие выводы.
Рассвет застал нас в редком сосновом бору. Лес был густо изрезан накатанными проселочными дорогами. Возвращаться назад в глухие леса было далеко, да и поздно.
Куда деваться? Где укрыться, чтобы провести семнадцатичасовой день и не обнаружить себя? А место было явно неподходящее: в трех-четырех километрах — местечко Радошковичи, в пяти-шести километрах впереди — железная дорога, которую предстояло нам переходить ночью, один-два километра справа — фольварк, в котором свирепствовала злая дворянка-помещица.
Маленький густой соснячок, площадью в несколько сотых гектара, находился в развилке трех поселков. Я приказал людям расположиться в этом соснячке. Замаскировавшись, мы лежали целый день не шевелясь, без пищи и воды.
Под вечер Дубов начал распекать одного здорового бойца, который все время отставал от колонны.
— Ты что же, брат, валяешь дурака? Другие идут, не отстают. А ты?..
Дубова поддержал Рыжик:
— Сколько раз я тебе еще зимой говорил: тренируйся, не ленись. А ты чуть что — привалишься на сани. Другие идут, а ты, видите ли, не можешь. Да и хоть бы ехал-то как следует, а то и на лошади тащишься тише пешехода.
— А он считает, наверное, что лучше плохо ехать, чем хорошо итти, — с усмешкой заметил Саша Шлыков.
— Ты, Саша, обожди, не подтрунивай, — сказал Рыжик. — Ты сам тоже иногда такого мнения придерживаешься — привалишься, когда другие идут. Себя бы не жалеете, вот что. Сила-то у человека в мускулах, как вода в источнике. Если воду в колодце или в кринице отчерпывать, вода и прибывает до своего уровня и даже выше, и всегда она — свежая, приятная на вкус. А если колодец забросить, не брать из него воды, то вода зацветет, позеленеет, пересохнет. Так и с человеком…
— Да и не только с человеком. Ежели конь долго не ходит в упряжке али под седоком — тоже теряет силу. Ноги-то, они и гнутся легко, когда часто ходишь, — добавил Пахом Митрич.
Потом разговор перешел на другие темы.
Дубов лежал на земле и кусал сочный стебель сорванной травинки.
— За разговорами и отдых слаще, — сказал Рыжик.
— Оно так, конечно, — заметил Дубов. — Но всякий разговор должен иметь свою пользу, и чтобы душа после него стала красивей.
— Без красоты и жизнь не интересна, — добавил Рыжик.
— Иван Трофимович уж и за красоту уцепился, — улыбнулся Шлыков.
Рыжик помолчал. Потом вытянулся возле Дубова и сказал:
— Что ж, когда душа красива — это хорошо…
Так за разговором и прошел остаток дня.