Все это было похоже на вымысел и не внушало ни малейшего доверия. Я терялся в догадках.
«Что за чорт, — думал я, — неужели эта девица не понимает, чем она рискует, давая такие показания? Или все это — ловкий ход хорошо подготовленной к шпионской работе особы, сознательно бравирующей полным безразличием к смерти?»
Слушая Алексееву, я не перебивал и не задавал вопросов, стараясь создать у нее впечатление полного удовлетворения тем, что она рассказывала о себе.
— Хорошо, вы можете быть свободной и заняться своим делом, — сказал я, отпуская ее.
Алексеева вышла. Я приказал пригласить Шаманскую и, как только она войдет ко мне, взять Алексееву под стражу.
Эта так же спокойно уселась против меня, как и первая.
— Расскажите, кто вы и как к нам попали? — задал я тот же вопрос, внимательно смотря в глаза женщине.
На лице ее появилась тревога. Чувствовалось, что она решает вопрос: что нужно сказать и о чем умолчать. Я спокойно ждал.
— Я, — Шаманская Вера Михайловна, полька, — медленно заговорила она. — До войны и во время войны жила в Минске. А когда пришли гитлеровцы, деваться было некуда, Многие из немцев знали польский язык, а я немного знакома с немецким, и мне не представляло труда поступить к ним на службу в качестве официантки столовой.
Я молча слушал, не сводя глаз с собеседницы.
— Однажды на работе я поссорилась с администратором-немцем. Меня за это уволили, и я той же ночью убежала в лес к партизанам.
— Сколько вы пробыли в лесу вместе с Алексеевой?
Женщина бросила на меня испуганный взгляд.
— Мы… мы пробыли вместе около шести месяцев…
— А не расскажете ли вы мне, кто она такая?
Женщина беспокойно заерзала на сиденье. Врать дальше было опасно. Ведь та могла рассказать о себе больше, чем они когда-то условились. Попав в затруднительное положение, Шаманская начала еще больше волноваться и краснеть.
— Ту девушку я совершенно не знаю и сообщить о ней ничего не могу, — проговорила Шаманская, преодолев волнение.
— Ну, хорошо, мне все ясно. Я принял решение вас обеих расстрелять как шпионок, — сказал я спокойно.
Шаманская порывисто встала. Ординарец, стоявший у выхода из землянки, в упор наставил на нее автомат. Потрясенная таким неожиданным оборотом Дела, она побелела как бумага и в изнеможении привалилась к стене. Я уже собирался уходить. Разрешите, товарищ командир, добавить еще несколько слов к тому, что я вам рассказывала? — собравшись с духом, тихо проговорила Шаманская.
— Говорите, — я остановился, ожидая саморазоблачения от этой окончательно запутавшейся в своих показаниях шпионки.
— Вы извините, товарищ командир, но все, что я вам здесь говорила, является ложью от начала до конца, — призналась она и заплакала. — Я… мы… я думала, все это так же сойдет, как сходило до сих пор… А теперь вижу, что этого делать было нельзя. Мы обе с этой девушкой еврейки.
Ординарец переступил с ноги на ногу и незаметно для себя опустил автомат.
— Она мне доводится дальней родственницей, и я вам могу рассказать о ней все, что вас интересует, — продолжала Шаманская. — А говорили мы вам все это потому, что паспорта у нас подложные.
Это заявление меня страшно обозлило. Хотелось выругаться. Но я сдержался…
— А чем вы докажете, что вы еврейка?
— У вас здесь есть три еврея, и, если вы разрешите мне с ними побеседовать, они поручатся за нашу национальность.
— Откуда вам известно, что здесь есть три товарища еврейской национальности?
— Да разве не видно, что они евреи?
На точке Александрова были действительно три бойца еврея, но двое из них были совсем не похожи на евреев, и о том, что они евреи, никто, кроме меня, не знал.
— Хорошо. Такую возможность я вам предоставлю.
Соответствующее распоряжение было передано Шлыкову. Через несколько минут мне все трое подтвердили, что обе женщины действительно еврейки, сбежавшие в лес из минского гетто. Разумеется, это не снимало полностью моих подозрений. Пришлось заняться выяснением их личностей окольными путями через гетто и попутно "проверять на боевой работе. Последующее подтвердило, что мы могли быть за них спокойны.