16. Акт возмездия вместо кинокартины
Советские люди непрерывно обогащали наш опыт борьбы с врагом своими весьма остроумными приемами и формами нанесения ударов по фашистским захватчикам.
Еще в июле, буквально через три-пять дней после нашего появления в Булевом болоте, мои хлопцы познакомились с местной крестьянкой Матреной Хамицевич, проживавшей на отдельном хуторке невдалеке от деревни Милевичи.
Эта простая, неграмотная женщина оказалась настолько ловкой, способной и вполне надежной разведчицей, что мы через нее впоследствии делали очень большие и серьезные дела.
Матрена была вдовой. У нее было два сына: старшему пятнадцать, младшему — одиннадцать лет. Самой ей было около сорока лет, но ее не держали никакие преграды. Случалось, что она, сопровождая группу наших бойцов, сбрасывала верхнее платье и, ни слова не говоря, бросалась в одном белье в холодную, почти ледяную воду реки Случи и вплавь добиралась до противоположного берега, чтобы перегнать оттуда лодку или вызвать нужного человека на переговоры. Этой женщине был неведом страх. Ей ничего не стоило побывать у фашистского начальника, командира части, коменданта полиции или гестапо. Казалось, ей все возможно и все доступно.
Получив от нас задание выяснить намерения командования ближайшего к нам гитлеровского гарнизона, расположенного в местечке Ленино, Хамицевич скоро организовала свою работу так, что знала положение во всех ближайших фашистских гарнизонах.
Вот эта гражданка Хамицевич, выполняя наше задание по разведке и выявлению интересующих нас людей, еще в конце августа побывала в местечке Микашевичи и каким-то образом прощупала настроение работавшего у гитлеровцев киномеханика некоего Ивана Конопадского.
— Молодой, способный и такой решительный паренек, — докладывала мне однажды при встрече Матрена о Конопадском. — Говорит: «Вот будь у меня хорошая, вполне исправная граната, так я швырнул бы в зрительный зал к оккупантам и убежал в партизаны».
— Так и говорил — вполне исправную гранату ему надо? — переспросил я у Хамицевич, желая продлить разговор о киномеханике.
— А как же иначе-то, товарищ командир? Неисправная граната — ведь это для него гибель. Вы сейчас вот вроде подшучиваете над ним, а что ежели он бросил бы гранату в зрительный зал к гитлеровцам и она не взорвалась бы? Пусть даже ему удалось бы убраться после этого живым. Прибежал бы он к вам в лес, доложил вам сущую правду, как было дело. Но вы-то разве гак на слово и поверили бы ему? Нет, знаю я вас, командир, хорошо по себе. Если граната не взорвется, не поверите вы Конопадскому, что не было у него никакого дурного умысла. Да, чего доброго, еще и расстрелять его можете как человека, подосланного гестапо. И все тут. Конечно, война, — всяко бывает, как вы иногда говорите. Вы вот теперь мне верите, я знаю. А сколько времени по моим следам Ильюк ходил, а его, может, и еще кто там у вас проверяет. Вот тут и попробуй где-нибудь повернуть покруче. Так вылетишь, что и ребра не соберешь.
Хамицевич говорила правду. И в этой откровенной характеристике нашей работы я видел, что делается нами так, как нужно, а что еще следует поправить. О Конопадском положительно отзывался и Пахом Митрич в своих «заявах». Но в этот момент у меня были другие неотложные задачи, и я не занялся вопросом, относящимся к демонстрации фашистских кинофильмов в Микашевичах.
Прошло еще с месяц. О настроениях киномеханика доложили мне другие, и здесь я услышал примерно тy же историю: разговор о «вполне исправной гранате», необходимой для того, чтобы бросить ее в зрительный зал к оккупантам.
Я вызвал к себе Лаврена Бриля и некоего Воробьева и поставил перед ними задачу: направиться в район Микашевичей, встретиться там на прилегающих к селению хуторах с Конопадским, побеседовать с ним и, если он будет вызывать доверие, предложить ему план взрыва кинотеатра с гитлеровцами во время демонстрации кинокартины. Разведчики возвратились и доложили, что встреча состоялась. Конопадский произвел впечатление серьезного парня. В его надежности у них не было никаких сомнений, заявил Бриль. — Боится, что не справится с техникой минирования, а за остальное особенно не беспокоится.