— У входа искрят провода, я побегу исправить. А вас, господин оберет, попрошу пройти в кинобудку, включить рубильник и проиграть несколько пластинок господам офицерам и солдатам.
Конопадский вышел и что есть силы пустился бежать к лесу. Но не пробежал он и ста шагов, как местечко озарилось багрово-желтым светом и грянул взрыв такой силы, что в ближайших домах повылетели стекла. Взрывной волной киномеханика швырнуло на землю. Но Конопадский не разбился, поднялся и побежал еще быстрее.
В кинотеатре толом выбило потолок и крышу. Напрасно Конопадский беспокоился, хватит ли всем. После взрыва копошилось только двенадцать человек. Но когда их доставили в местную больницу, то у некоторых из животов торчали обломки досок.
Все бы на этом и закончилось для Конопадского, если бы… если бы не было псов-предателей, перешедших на службу к оккупантам. Когда пламя взрыва осветило Микашевичи, то Конопадский был опознан местными полицейскими, стоявшими около кинотеатра и бдительно охранявшими здание, чтобы не подошли из леса партизаны и не бросили господам фашистам в окно бомбу. Напуганные взрывом предатели и не попытались задержать Конопадского. Им было не до этого. Но гестапо они показали, что киномеханик сбежал в лес к партизанам. Они это видели своими глазами, дескать, стреляли, ловили… но преступнику все же удалось ускользнуть.
Сто пятьдесят два матерых фашистских волка нашли себе могилу под развалинами кинотеатра.
Киномеханик прибыл на одну из наших вспомогательных точек и был зачислен в минеры. Конопадского привели ко мне, и он лично доложил о выполнении задания. Я смотрел на щупленького белокурого паренька и едва верил в то, что в этом хилом на вид теле могла таиться такая сосредоточенная энергия и ненависть к врагу.
— Что заставило тебя пойти на такое опасное дело? — спросил я Конопадского.
Он поднял на меня глаза, и вот тут-то я увидел ту силу, которая подняла на воздух полторы сотни фашистских головорезов.
— Да ведь как же, товарищ командир, — негромко ответил парень. — Ведь все уж как-то нехорошо сложилось. Враг пришел к нам, захватил нашу землю и свои фашистские порядки здесь устанавливает, а я им тут картины кручу, вроде для того, чтобы им было веселее грабить. Сбежать в лес к своим — «пропуска» не достану, а так, с голыми руками, сюда не пойдешь… Вот я и крутил им шесть месяцев. Они меня не подозревали, даже прикармливали, как собачонку, только они до такой степени мне противны, что и папироса-то из их рук — не папироса. Да еще и от людей стыд: ходишь с врагом родины рядом, пользу ему какую-то делаешь, а оправдать себя никак не удается.
На следующую ночь мы послали людей, чтобы проверить, что стало с семьей Конопадского. Но было уже поздно. Мать и братишку Конопадского гитлеровцы расстреляли. Второй брат Конопадского прибежал к нам в лес и был зачислен в подрывную группу. Жалко было нам женщину, воспитавшую такого сына. Многим казалось, что они потеряли свою родную мать вместе с матерью Конопадского. Фотокарточка Конопадской, оказавшаяся при сыне, долго рассматривалась бойцами и командирами. Всем нам казался этот образ чем-то знакомым и близким.
Нашу боль облегчало то, что взрывом отважного подрывника уничтожена такая шайка головорезов, которая могла расстрелять не одну сотню неповинных советских граждан. Так, видимо, думал и бывший киномеханик, загоревшийся еще большей ненавистью к оккупантам.
Впоследствии киномеханик Иван Конопадский был представлен к правительственной награде и награжден орденом боевого Красного Знамени.
После взрыва кинотеатра в Микашевичи приезжал какой-то большой чиновник, уполномоченный ставки Гитлера, хорошо владевший русским языком. Он безуспешно пытался установить технику осуществления взрыва и в беседе с жителями местечка высказал твердое убеждение, что взрыв кинотеатра — дело рук не местных белорусских граждан, а «московских агентов». «Но, — заключил он, — без вашего содействия им не удалось бы этого сделать».
Этот гитлеровский чиновник был, очевидно, не глуп. В диверсионном акте Конопадского, так хорошо подготовленном и так четко выполненном, он сумел разглядеть то, чего не хотело видеть и замечать большинство гитлеровцев: участие народа в партизанской борьбе.
Мы же, непосредственные исполнители, как и все советские люди, чувствовали глубокое моральное удовлетворение по поводу свершенного акта возмездия эсэсовским палачам, истребившим на Сенкевических хуторах двести сорок стариков, женщин и детей. Мы видели в этом акте суровое предупреждение гитлеровским насильникам и убийцам об ответственности за все их преступления, совершаемые на советской земле. Полторы сотни человек! В какую-то долю секунды! «Все ли они были достойны этой казни?»— думал я. Но они вторглись в чужую страну, нарушили мирную жизнь и счастье многомиллионного народа. И если среди них были «невольники», «заваль», то их вина была в том, почему они не обратили выданного им оружия против тех, кому была нужна эта грабительская бойня, Поэтому моя совесть была чиста. Каждым новым взрывом мы показывали иноземным завоевателям, кто подлинный хозяин на временно оккупированной ими территории.