На месте офицерского сборища осталась груда развалин, а под ними — двадцать убитых гитлеровцев и тридцать пять раненых. Три разных ноги от трех господ офицеров было найдено местными жителями через день после похорон в канаве близ шоссе.
Монтер прибыл на базу одного из наших подразделений и был назначен минером, а скромная девушка продолжала «мирно» жить в местечке и покупать необходимые товары для нашего отряда.
Гитлеровцы продавали иногда для нас такие материалы, характер которых без труда мог указывать на то, что их потребителями являлись не мирные граждане, а партизаны. На оккупационные марки и особенно на такие продукты, как сало и масло, гитлеровские коменданты продавали нам бензин, который был необходим для нашего движка радиостанции, и даже запасные части к этому движку.
Вначале мы бензин получали только из Москвы, сбрасываемый нам на грузовых парашютах в специальных бочках. Позже мы приспособились его доставать путем обмена на сало у фашистских комендантов. Особенно охотно шли на эту сделку гитлеровцы, когда им выпадала поездка в Германию. Продукты мы добывали у оккупантов, нападая на их склады и транспорты.
Женская боевая группа из семейного лагеря доложила мне о некоей Марфе Степанченко, уроженке Киева. О ней было известно только то, что перед самой войной она прибыла в город Кобрин и при оставлении города Красной Армией почему-то не эвакуировалась. Ничего подозрительного в поведении девушки, однако, бойцы не замечали.
Когда женщины из нашей боевой группы семейного лагеря познакомились с Марфой поближе и предложили ей выполнить боевое поручение, она очень обрадовалась.
Спустя несколько дней Степанченко получила сильно действующий заряд и поручение подорвать здание кобринской жандармерии. При этом ей сказали: «Мина с пятичасовым замедлением, и чтобы ее не обнаружили гитлеровцы до взрыва, целесообразно снять предохранители до того, как мина будет уложена на место». Утром она привела заряд в боевое состояние, положила его на дно корзины и заложила сверху яйцами, а потом тихонько постучала в дверь соседа. Молодой человек, пользовавшийся доверием гитлеровских жандармов и не имевший никакого успеха у девушек, был польщен вниманием красивой соседки и с удовольствием согласился проводить ее в жандармерию, а если это понадобится, то и оказать ей протекцию. Девушка повесила на руку корзину, и соседи вышли из дому, оживленно беседуя.
К несчастью, в жандармерию прибыло какое-то важное лицо, и в здание никого не пропускали. План явно срывался, а время шло. По расчету исполнительницы, «адская машина» в ее корзине должна была взорваться через час. Что было делать? Куда девать эту проклятую корзину? Оставить ее на улице? Но какая-нибудь хозяйка могла соблазниться продуктами, внести находку к себе в дом и взлететь вместе с нею на воздух. Нести обратно к себе? Мина взорвется в собственной квартире. Рассеянно отвечая на любезности провожатого, Марфа осматривалась вокруг, ища выход из труднейшего положения, как вдруг заметила у караульного помещения солдата, который обычно принимал у нее яйца для начальника помещавшейся рядом с жандармерией военной почты. Недолго думая, девушка попросила своего услужливого кавалера передать корзину этому солдату, чтобы он поставил ее пока в помещении почты. Кавалер тотчас же выполнил поручение, и соседи отправились домой. Они отошли не более двух кварталов от жандармерии, как раздался взрыв, разрушивший угол здания. Девушка во-время отделалась от своей корзины, — еще немного, и она взорвалась бы у нее в руках. Исполнительница переселилась на хутор к своим знакомым.
А после более удачного выполнения нашего задания Марфу Степанченко разрешено было взять в один из наших семейных отрядов.
Груженная продуктами машина гитлеровского продовольственного магазина неслась по шоссе. Когда по обеим сторонам дороги замаячили высокие деревья, полицейский, сопровождавший машину, стал поторапливать шофера. По слухам, в этих местах пошаливали партизаны. Шофер, молодой парень, и сам нажимал что есть силы.
Гриша болел, когда его год призывался в Красную Армию, а когда поправился, пришли оккупанты. Чтобы не попасть на каторгу в Германию, парень добровольно поступил на работу к «панам» и вот уже два с лишним года водил фашистские грузовики. Прекрасно понимая, что этим он наносит вред родной стране, но не находя способа избавиться от своих хозяев, Гриша до смерти боялся партизан. Ему представлялось, что вот сейчас они выскочат из лесу, скомандуют: «Руки вверх!», убьют полицейского — ну, ему-то туда и дорога, — потом застрелят дрожащего рядом на сиденье толстого завмага, а затем и его самого, Григория. А может быть, заберут к себе в лес и будут там еще перед смертью допрашивать, как и почему он продался гитлеровцам, а потом, ясное дело, повесят на первой же попавшейся осине.