На следующий день мы направили пленного на аэродром, на который в ближайшую ночь должен был прилететь самолет с посадкой, По пути следования к аэродрому К. еще два раза пытался бежать, невзирая на кандалы. В одном из партизанских отрядов, где диверсанта посадили под арест вместе с перебежчиком мадьяром, К. пытался склонить к побегу этого мадьяра, суля ему золотые горы в награду. И только когда пленного ввели в самолет и закрыли за ним дверь, он во всеуслышание заявил: «Ну, теперь капут».
Однако, как я узнал несколько позже, гестаповец снова перестроился, как только прибыл в Москву: он начал систематически отрицать все показания, сделанные у нас на допросе, в том числе и написанные им собственноручно. Он заявлял, что все эти показания были им даны под угрозой казни и не соответствуют действительности на самом же деле он-де, мол, добивался связи с отрядом с единственной целью бить немцев под руководством полковника.
Только спустя месяц ко мне в землянку был доставлен небольшой узелочек со всем тем, что удалось нашим людям получить на квартире К. по его записке. В узелке оказалось три книги: два приключенческих романа и руководство по радиотехнике, несложные инструменты электромонтера, паспорт с пропиской в Варшаве и некоторые другие, не имевшие большого значения бумаги.
Но, перелистывая одну из книг, я обнаружил свидетельство о расторжении брака, в котором был завернут большой групповой фотоснимок. В переднем ряду красовалась и физиономия К. Судя по обстановке помещения, украшенного большим портретом Гитлера и огромной свастикой, сплетенной из еловых веток, а также по экспонатам, разложенным на столах, нетрудно было заключить, что на снимке была зафиксирована берлинская шпионско-диверсионная школа.
В другой книге я обнаружил шесть писем, несколько открыток и одну старую, поблекшую от времени семейную фотографию. Письма относились к 1933–1935 годам. Все они были написаны по-немецки одним и тем же почерком. Какая-то Матильда Фойерберг писала их своему брату Генриху. В письмах описывалась отцовская усадьба, жизнь города Фишхаузена и его окрестностей. Я никак не мог понять, почему этот человек, избравший шпионаж своей профессией, хранил эту сентиментальную переписку.
Но вот еще и еще, в пятый и десятый раз рассматривая семейный снимок и пристально вглядываясь в лицо мальчугана, сидевшего на коленях отца, по виду немецкого чиновника лет сорока, я обнаружил, что левый глаз мальчика косил. Может быть, так лишь показалось, но нет, я не ошибся.
На обратной стороне фотографии мелкими печатными буквами было написано: «Фишхаузен, 1907», а внизу нетрудно было прочесть полустертую надпись «Фойерберг». Мне стало до боли обидно: да, я поймал Яна К., но Генрих Фойерберг меня почти опутал, заставив в течение полутора месяцев верить в то, что он не Генрих, а Ян.
В первой части своих последних показаний он рассказал мне только о работе, не открыв того, кто он по национальности.
Специально сформированная нами группа людей была послана через линию фронта. С ней были отправлены документы Фойерберга.
Фотографии, предъявленные долгое время запиравшемуся диверсанту, явились последним ударом, позволившим нанести Генриху-Яну полное моральное поражение. Гестаповец сдался окончательно, дав исчерпывающие показания обо всем, что интересовало наше командование.
17. Подарок эсэсовцам
В 1944 году мы встречали раннюю весну. Небольшой снег, выпавший в начале февраля, к концу месяца растаял. В середине марта на солнцепеке появилась первая зелень.
Лес с каждым днем оживал и переполнялся голосами певчих птиц. Но как радовалась душа, когда эти разноголосые писки и чириканья перекрывались по утрам звуком мощного контрабаса советской артиллерии, открывавшей канонаду на близких подступах к пойме реки Припяти.
Упорно сопротивляясь, оккупанты непрерывно подбрасывали резервы, поспешно строили укрепления в районе Пинск — Кобрин.
Во второй половине февраля несколько дней подряд стояли еще крепкие морозы. Закованные льдом болота и канавы позволяли передвигаться на автомашинах. Была возможность пройти по болоту с тяжелой техникой, включая средние танки. Мы тогда очень опасались, что гитлеровцы, серьезно подготовившись, предпримут против нас карательные экспедиции. Имевшиеся у нас автомашины, захваченные в разное время у оккупантов, мы привели в состояние готовности и сами испробовали на них прочность льда на канавах. Однажды я и сам поехал на автомашине в один из своих отрядов, расположенных на краю болота. Партизаны, не видевшие автомобиля на наших болотах, были всполошены. Мы неслись по покрытому прочным льдом лугу. Встречные срывали с плеч винтовки, хватались за автоматы, но, увидев красный флажок на радиаторе, опускали оружие и давали дорогу машине.