– Мы нортумбрийцы, – повторил я, обращаясь к сыну. – Мы не как прочие. Мы – повелители Беббанбурга.
Он странно посмотрел на меня, чувствуя, что я уже не иронизирую, а говорю всерьез.
– Да, это так, – согласился он не очень бодро, озабоченный моим тоном.
– Поэтому через день-другой, – продолжил я, – когда случится битва, один из нас обязан остаться в живых.
Утред прикоснулся к кресту на груди:
– Отец, надеюсь, мы оба уцелеем.
Я на эту благочестивую надежду не уповал.
– Мы обязаны сохранить Беббанбург, – настаивал я. – Твой сын еще не скоро войдет в возраст, так что ты должен оберегать крепость для него.
– Или ты, – пробормотал он.
– Не мели чепухи! – рявкнул я. – Мне столько не прожить! – Я снова коснулся молота. – Беббанбург находится в руках у нашего рода вот уже почти триста лет и должен принадлежать нам до конца этого мира.
Мне вспомнилось пророчество Снорри: что дан и сакс объединятся против меня, я умру от меча, Беббанбург падет, а дети моих детей будут жрать навоз унижения. Я постарался отогнать это воспоминание прочь, понимая, что Снорри намеренно пугал меня своими загадками.
– Ты обязан пережить эту войну, – веско заявил я.
– Хочешь, чтобы я повернулся спиной к битве? – с горечью спросил сын.
Он до сих пор чувствовал стыд за потерю столь многих воинов в подстроенной Скёллем засаде и искал случая снова утвердиться.
– Да, – ответил я резко. – Держись в задних рядах. Если я погибну, ты должен выжить. Если мы потерпим поражение, беги и проживи достаточно долго, чтобы увидеть своего сына лордом Беббанбургским.
Я прошел через множество битв. Стоял в «стене щитов» и слышал, как секиры врубаются в ивовые доски, как люди воют и кричат; слышал тот чавкающий звук, с которым клинок входит в плоть, те разрывающие сердце стоны, что издают взрослые мужчины, призывая мамочку. Я слышал хриплое дыхание умирающих и плач живых. И во всех этих битвах я участвовал ради одной, самой главной вещи – чтобы взять и сохранить Беббанбург.
Поэтому мой сын обязан был остаться в живых.
– К Отмерителю? – спросил я у поэта.
– Отмеритель – Господь Бог, – пояснил тот. Это был молодой священник с перепачканными чернилами руками по имени отец Селвин, западный сакс, состоявший на службе у Хротверда, архиепископа Эофервикского. – Он отмеряет наши жизни.
– Мне казалось, что это делают норны, – проворчал я, и поп недоуменно посмотрел на меня. – Да и, кроме того, Сигтригр призвал на помощь Одина.
– Господин, но это ведь поэма, – робко возразил поэт.
– Ты там был?
– Нет, господин.
– Кто велел тебе сочинить поэму?
– Архиепископ.
Естественно, Хротверд хотел распространить идею о том, что крещение превратило Сигтригра из язычника в христианина. Руководило Хротвердом не стремление выдать желаемое за действительное, а скорее страстная ненависть архиепископа к войне. Вопреки вероломству скоттов, он до сих пор верил, что христианские народы могут жить в мире. Он хотел убедить саксов на юге, а возможно, и себя самого, что Сигтригр возглавляет христианское королевство. Прелат велел монахам изготовить несколько списков поэмы и отослал ее на юг с наказом читать вслух в церквях и усадьбах, но я подозреваю, что большинство этих списков пошло на подтирку задниц и растопку очагов.
Ночью мы не разжигали костров. На возвышенностях расставили часовых. Посреди той холодной ночи, проведенной в горной долине близ реки, мы с Финаном взобрались наверх и подошли к группке людей, под прикрытием большого валуна наблюдавших за западной стороной. Низкие облака разорвались, и на западе в ночном небе сияла звезда, а под ней мерцал в темноте огонек – слабый отблеск костра на далекой горе.
– Видимо, это форт, – негромко сказал Финан.