В итоге, после долгих споров, мне удалось отстоять жизнь пленников и мы договорились продать их невольничьем рынке Равенны, куда-нибудь подальше от Западной Римской империи, в Константинополь, Египет или в Сирию. Выручить деньги, опять же, что в моих условиях вообще-то совсем не будет лишним, поскольку молодые и сильные рабы на рынках всегда ценились высоко.
Из наших войск полегла тоже половина, по большей части, пехота, лучников пало меньше, они ведь почти не участвовали в рукопашной, только под самый конец битвы.
Наиболее ожесточенные споры вызвала судьба моего дяди. Его тоже захватили в плен, но легко раненого и контуженного. Он валялся в грязи, когда его поймали, привели в чувство и привели ко мне. Поначалу я тоже хотел продать его в рабство. А почему бы и нет, в конце концов?
По большому счету, это ведь он был виноват во всех произошедших неприятностях. Если бы он не полез в монастырь, не взбаламутил остготов, не пытался сместить меня, то ничего бы не случилось. Мы бы уже давно находились в Равенне и я занимался бы развитием города. А теперь мне приходится расхлебывать все это дерьмо, в которое нам затащил дядя Павел, который, честно говоря, никаким родичем давно уже мне не являлся, потому что также хотел вскарабкаться на трон, а для этого был готов сбросить меня оттуда. Когда я вспоминал, сколько всего забот и хлопот он успел мне причинить за все время знакомства, я в порыве гнева даже приказал Лаэлии казнить его.
Но от поспешного решения меня отговорил Донатина.
— Мой император, — сказал он, кланяясь мне, потому что обстоятельства требовали вежливых разговоров. — Зачем казнить вашего родственника и вызывать на себя гнев богов? Если же вы не боитесь ярости потусторонних сил, то хотя бы побойтесь раздражения вашего отца. Известие о гибели брата наверняка поразит его в самое сердце, он заключит с испанскими вестготами перемирие и на всей скорости, на которую способен, направится сюда с войсками. Я предлагаю оставить дядю в живых и держать при себе пленником, чтобы он оставался ценным ресурсом в наших руках.
— А что, если его тоже продать в рабство вместе с остготами? — спросил я, все еще хмурясь. — Он ведь так любил эти варварские племена, рассчитывал с их помощью залезть на трон, вот пусть и не расстается с ними теперь.
— Это будет не менее скорбное известие для вашего отца, мой император, — сказал Донатина, кланяясь. Разговор этот происходил прямо там, в центре лагеря, возле пресловутого оврага, куда сейчас побросали трупы павших врагов. Сейчас большая часть моих соратников занималась уборкой территории лагеря и подгтовкой к выступлению к походу на Равенну. Наш разговор слышал разве что Родерик. Затем, оглянувшись, мой король шпионов добавил: — Что с вами происходит, Ромул? Я не узнаю прежнего расчетливого и умного императора. Разве вы имеете сейчас право действовать, поддаваясь эмоциям и чувствам?
После того, как Лаэлию чуть было не изнасиловали, а затем сама она превратилась в кровожадного палача, я тоже немного начал действовать на эмоциях, признаю это. Замечание Донатины отрезвило меня и с тех пор я снова превратился в изворотливого «Скользкого Бэнга», который пытался с помощью своего ума и характера предотвратить падение Западной Римской империи. Дядю заковали в цепи, как самого настоящего пленника и вели под конвоем из двух солдат.
Что же, именно поэтому пришлось казнить Евсения. Это решение уже было взвешенным и хладнокровным. Взвесив все за и против, я приказал отрубить головы моему бывшему слуге и еще нескольким отъявленным смутьянам. Тут уж пришлось провести показательную казнь, глядите, мол, все, кто задумал против меня что-либо плохое, вот что с вами будет.
Кроме того, мне он оказался слишком непримиримым противником и успел наделать немало бед. Евсению отрубили голову и перед этим я успел с ним поговорить.
— Жаль, что так вышло, — сказал я искренне. Мне всегда нравилось, что Евсений эрудированный и усердно старается выполнить любую поставленную задачу. Но вот, пожалуйста, он тоже сбился с правильной дорожки и перешел в стан моих врагов, причем стал одним из самых ожесточенных, и если его оставить в живых, мог в будущем наделать немало бед. — Я бы хотел предотвратить твою казнь. Есть что-нибудь такое, что ты хотел бы сказать мне перед смертью? Например, кто помогал тебе участвовать в покушении возле нового канала, который я сейчас рою? Если не хочешь говорить, не говори, я все равно узнаю это сам, причем очень скоро. Просто, если ты промолчишь, Лаэлия опять может пострадать, поскольку она снова будет командовать войском на канале.