И воцарилась тишина, длившаяся почти полминуты.
Это было расчетливо, разумно… и подло. Штурмовики и артиллеристы, повидавшие настоящую войну, были большой ценностью для Красной Армии и Ротмахта. Остаться в Большом Лине — остаться на верную смерть. Уйти налегке значило оставить местных на верную и страшную гибель, гуманнее было бы просто перебить их самим. Тащить гражданских с собой было бессмысленно, сильные мужчины — воины могли уйти от наступавших, конвой с семьями — никогда.
Никто из свидетелей никогда не вспоминал об этом. Слишком стыдно им было за то колебание, которое охватило каждого.
Уйти — значило совершить черное предательство. Вычеркнуть из жизни тысячу человеческих жизней, все равно, что своими руками замучить людей, доверившихся братьям из далеких западных стран. Но возможно остаться в живых.
Остаться — и принять бой. Сохранить воинскую честь и чистую совесть. Но почти наверняка умереть.
В амбаре едва заметно пахло старым прелым сеном и остро, сильно — бензином. Лучи послеполуденного солнца пробивались сквозь узкие окна — бойницы под высокой крышей, и сонмы пылинок танцевали в их неярком свете. А за воротами их ждали низкорослые люди этой земли, измученные страхом и страданиями, для которых большие горбоносые воины были последней надеждой прожить немного дольше…
Сто человек в гробовом молчании стояли тесным полукругом и измеряли на весах собственной совести предложенный выбор.
Кроме одного. Шанов двигался через толпу как ледокол, по прямой, к майору Небученову. Все смотрели на него, а он не смотрел ни на кого, устремив отсутствующий взгляд куда‑то сквозь майора. Все более — менее знали Шанова и предполагали, что он будет возмущаться, клеймить, уговаривать, упрашивать, взывать к долгу и революционным ценностям…
Но Боемир никого не клеймил. Он вообще ничего не сказал. Подойдя к трибуне, пару мгновений он с каким‑то почти зоологическим интересом смотрел на Небученова, а затем без промедления, но и без излишней спешки достал из кобуры маузер образца двадцать шестого с 'ортопедической' рукоятью и очень буднично застрелил майора.
Не давая зрителям времени опомниться, он еще дважды выстрелил в потолок, для привлечения должного внимания к своим словам. И, не опуская дымящийся ствол, произнес обычным бесстрастным голосом очень короткую речь, суть которой сводилась к следующему:
Первое. Бегство с поля боя недостойно солдата и офицера, тем более советского.
Второе. Бросить на верную смерть тысячу собратьев недостойно советского человека, неважно — военный он или нет.
И третье. Бежать некуда, потому что в Третьей полевой помимо 'кайсоку бутай' еще и личный моторизованный батальон 'Белой гвардии' Одноглазого, ведущий родословную едва ли не от Нечаевских добровольцев 1924–го. Русских там осталось мало, а вот культивируемая ненависть к 'краснопузой сволочи' — скорее преумножилась. Ни японцы, ни гвардейцы не будут размениваться на Линь, а в чистом поле о них не уйти и не защититься. Поэтому в данном случае 'победить или умереть' не красивый лозунг, а суровая правда жизни.
Неизвестно, какой пункт показался советникам более убедительным. Зато известно, что было дальше.
Авангард наступающих появился уже к вечеру, но до подхода основных сил цзолиновцы воздержались от открытой атаки. У защитников оказалось больше суток, и это время они потратили с умом, по мере сил превратив Линь в крепость. Ничто не мобилизует лучше, чем сожженные мосты, каждый знал, что теперь им остается только сражаться насмерть. Работали и копали все, до малых детей включительно.
Еще у нападавших хватало солдат, на вторые сутки осады Линь взяли в кольцо самое малое шесть — семь тысяч, но почти не было тяжелой артиллерии. Все осадные стволы отправились к Нанкину, а Шанову и его команде удалось привести в рабочее состояние английскую двадцатипятифунтовку, две советские полковушки и даже найти по два десятка снарядов сомнительной годности на ствол.
На этом везение кончилось, и началась схватка не на жизнь, а на смерть.
Тот, кто мог держать оружие — бился с врагом, тот, кто не мог — копал, носил воду и скудные боеприпасы, вытаскивал раненых, выползал собирать патроны у убитых врагов. И ждал своей очереди, чтобы заменить очередного павшего защитника.
Одновременно из Нанкина, невзирая на встречные атаки, сметая все на своем пути, к ним прорывалась конно — броневая группа Борзикова, который тогда еще не был ни генералом, ни даже 'Быстрым Гариком'. А через СССР и Монголию, от временной базы у Балхаша, меняя самолеты как перекладных лошадей, мчалась первая парашютно — десантная бригада Эрнста Мангейма.