— Как и ты. Истребителем. Но ночным.
— Ух, ты. А я 'комарик' твой увидел, подумал кто‑то из специальных прилетел. Разведчик или скоростной бомбардировщик.
— Нет, это только я и совсем не специальный!
Рассмеявшись, Мартин приступил к еде.
— Много настрелял? — Утолив первый голод, летчики вернулись к разговорам о жизни. Услышав вопрос, Берлинг некоторое время жевал хлеб, пребывая в раздумье, а потом ответствовал:
— Вчера двоих. Люссеры. Сегодня хорошо, сам ушел. Навалились, когда мы прорывались к бомбардировщикам, выпали из облаков, неба видно не было. Злые как собаки.
— Потери?
— Повезло. Нашей эскадрилье, то есть повезло. Хотя у самого несколько дырок нашли. С нами не особенно связываются, триста часов налета при подготовке — это триста часов. Видят, что канадцы в небе, вот и не лезут. Ищут кого попроще. Бомбардировщики у них сейчас на привязи, после такого то конфуза, а вот истребители погуливают.
Они помолчали.
— А что там справа за ребята? Какие‑то невеселые… — спросил Мартин.
— Соседи. То ли южноафриканцы, то ли родезийцы. Воюют в Королевских ВВС, поди, их разбери.
— Подойдем? Интересно. Я думал. Если из Африки, то обязательно негры.
— Негры — это к вам. Пошли.
Два парня, один высокий, худой, белобрысый, чем‑то похожий на немца, а другой маленький, жилистый, смуглый, словно нехотя пережевывали содержимое тарелок. Как оказалось, одного из них Берлинг знал.
— Привет, Войцех! Как жив — здоров?
Так это не родезийцы, догадался Мартин. Либо чехи, либо поляки.
— Жив, жив, — как‑то меланхолично промолвил славянин и снова уткнулся в тарелку.
— Что‑то ты невеселый сегодня. Видать гармони не услышим. Эй, Мартин, этот рыцарь печального образа, знакомил нас на днях с русской гармонью! Незабываемое зрелище! Войцех, сыграешь для брата — ночника?
Мрачный Войцех продолжал буравить взглядом скатерть.
— Не будет сегодня гармони, — сказал он, наконец, крепче сжимая вилку.
— Да что случилось, люссеры? — наконец догадался Берлинг.
— Нет, не люссеры, — Войцех оттаял и его словно понесло.
— Дежурили эскадрильей в районе Менстона, понимаешь, — быстро заговорил он, отстукивая в такт словам вилкой по столешнице, — Ждали бомбардировщики. Там кто на третьем харрикейне, кто на вархоке, а у нас спитфайры. Держим небо, ждем люссеры. И вдруг какие‑то сволочи!
Поляк разразился чередой странно звучащих слов, похожих на очень сильно искаженный русский, который австралиец знал с пятое на десятое. Родной польский, понял Мартин, и наверняка не те слова, что говорят в церкви.
— Мы сначала думали наши на стареньких 'хоках' прилетели, — продолжал Войцех, — Идут с превышением, нагло, ничего не боятся. А потом с переворотом, в пике и началось. Немцы! Какой‑то новый истребитель. Не люссер. Лоб здоровый, движок мощный, пикирует — мы и рядом не стояли. Когда бьет, от пушечного огня на фейерверк похож. И маневренный, зараза!
На них оглядывались, некоторые кивали в подтверждение. К столу подтягивались новые слушатели, привлеченные необычными известиями.
— Они с харрикейнами в миг разобрались! Разогнали эскадрилью, будто ее и не было! А мы попробовали бой дать. Да только где там. Его жмешь, он на вертикаль! С одним сцепился. Ни — че — го не вижу. Думаю, кто в хвост выйдет, снимет. Только ручку в разные стороны дергаю. Ушел в вираж. Немец виражит всегда слабее, все знают. А этот рвет в другую сторону, не успеешь оглянуться, а он уже в хвост норовит выйти. И так минут десять. Как разлетелись, не помню. Вижу земля в метрах пятидесяти, дома, фермы. Кое‑как сориентировался и сюда, на остатках бензина.
— Это как так, что спитфайр немца не накрутил? — не поверили ему. — Такого не может быть! Может, ошибся в чем?
— Да не люссер это! Я же сказал тебе, ручку выжимаю, чтобы в хвост выйти, а он 'ножницами'! Того гляди, сам на хвост присядет!
— А как выглядел?
— Люссер надуй, радиальник вперед поставь, вот тебе и самолет.
— Может русский И-16, они вертлявые, или что‑то из французских запасов?
— Да точно нет. Я с ними вот так навоевался! Русскую 'крысу' ни с кем не спутаю. А это немец!
— Бывает, еще летчик опытный попадется. Такой и на 'ступенях' попотеть заставит.
— Может и ас, но…
— Понял, Войцех, понял, новый немец.