Но это лирика, а практика укладывалась в простую математику. На один вылет у тяжелых четырехмоторных приходилось до трех процентов потерь. Казалось бы, три машины из сотни — это немного. Но десять вылетов — тридцать процентов, потеря трети первоначального состава. Экипажам 'Грифонов' полагался отпуск после двух десятков вылетов, двадцать умножить на три равно шестьдесят.
— Эй! Харнье! Куда это ты вырядился?
Здоровяк Пинтер был на полголовы выше и в два раза наглее.
— Дай на твоей птичке покатаюсь!
Харнье развернулся, глядя наглецу в переносицу. За Пинтером стоял его экипаж, все как один — здоровенные лбы. Им бы самое место в пехоте, а не на самолете, пусть даже таком здоровом, как 'Грифон'.
— На своей катайся, — сумрачно ответил Карл.
Пинтер был достопримечательностью авиагруппы с приставкой 'анти'. Как он вообще попал в пилоты и почему до сих пор удерживался в дивизии 'Грифонов' было загадкой для всех. 'Тощий Пи' был более чем средним летчиком, зато с лихвой компенсировал это мерзким характером и какой‑то запредельной, не иначе от дьявола способностью делать огромное количество мелких пакостей и не попадаться. Выбрать какую‑нибудь жертву и по — мелкой отравлять ей жизнь было смыслом существования Пинтера, его хлебом и воздухом. Бить его было как‑то несолидно, да и трудно технически, жаловаться начальству — бесполезно. Поговаривали о больших берлинских и марксштадских знакомствах и связях, благодаря которым невзрачный и противный персонаж пролез в авиацию и держался в ней до сих пор.
В последнюю неделю Пинтер цеплялся к Харнье и его машине. Было от чего, за своим агрегатом Карл следил как за отцовским наследством, гоняя техников и не гнушаясь самому лезть под железное брюхо в рабочем комбинезоне, а машина 'Пи' представляла собой жалкое зрелище — неопрятная, в потеках масла, жрущая бензин как свинья помои.
— Слышь, доходяга гамбургский, как со старшими разговариваешь? Сейчас по лбу получишь, хе — хе.
Руки Харнье сами сжались в кулаки. Стоявший в нескольких десятков метров командир эскадрильи не обратил на конфликт никакого внимания. Или не захотел обратить. Карл схватил противника за плечо, но был отброшен в сторону ударом в грудь. Вскочил, озираясь по сторонам в поисках чего потяжелее, благо там, где самолеты, всегда под рукой что‑нибудь подходящее.
— Прекратить!
Резкий злой голос сразу погасил конфликт. Пинтер было, дернулся, но, увидев командира группы 'вундеров' — Остермана, сразу скис. Полковник был один, но перед его репутацией дрожали даже сторожевые собаки.
— Товарищ полковник, экипаж старшего лейтенанта Пинтера к полету готов! — решил не искать приключений 'Тощий Пи'.
Остерман осмотрелся, потом подошел к Пинтеру вплотную и неожиданно спросил:
— Хочешь, фокус покажу?
И пока тот недоуменно моргал, Остерман резко взмахнул левой рукой, щелкнув пальцами. А когда Пинтер и все прочие невольно проследили взглядами за левой, костистым кулаком правой резко ткнул толстяка под дых. 'Пи' сложился, было, пополам, с сипением выпуская воздух, совсем как проколотая надувная игрушка, но полковник ловко подхватил его за шиворот и придержал на ногах.
— Еще раз увижу у чужого самолета, глаз выколю, — внушительно пообещал Остерман, поднося вплотную к лицу Пинтера согнутый крючком указательный палец, затем разжал хватку. Пинтер мешком свалился под ноги и пополз подальше, пыхтя и страдая. Его команда поспешила восвояси, предпочитая не связываться.
Остерман пошевелил пальцами и повернулся к Харнье.
— Хороший фокус, верно? — жизнерадостно спросил он. — В Берлине у одного русского подсмотрел, давно, тот с головой не дружил, но драться умел. А я тебя что, отпускал? — возвысил он голос, обращаясь к отползающему Пинтеру. — Старший лейтенант, где ваш самолет?