Пинтер попытался что‑то сказать, но, судя по всему, Остерман был в курсе ситуации в части лучше, чем ее непосредственный командир.
— Быстро пошел к своей машине! Вот белая 'тройка'. Прилетишь назад — заставлю драить языком, до чего машину довел, летун недоделанный…
Рык Остермана все еще звучал над полем, а Пинтера как ветром сдуло.
— Ну что, сынок, пошли. Как зовут?
— Карл, Карл Харнье, товарищ полковник.
— О! Я тоже Карл. Тесен мир.
Харнье закончил отряхиваться и пошел следом за Остерманом к своей машине.
— Развели походно — полевой бордель, — рассуждал вслух полковник, — самые дорогие машины всех военно — воздушных, а набирают разный сброд. И командир у вас такой же, распустил все и всех. Хорошо, что мы нынче соседи. Ничего, этот вопрос мы решим. Почему по инстанциям не сообщил о непорядке в части?
Харнье насупился.
— Жаловаться не по — мужски, — сказал он, наконец.
— Сынок, не по — мужски отливать сидя, — веско произнес Остерман. — А сообщать о нарушениях дисциплины — это правильно. Армия — это порядок, а порядок — это правила и дисциплина. По крайней мере, так считается.
Остерман улыбнулся каким‑то своим мыслям и неожиданно спросил:
— Любишь летать?
— Люблю.
— Молодец. В хорошем состоянии машину держишь. Не то, что некоторые.
— Спасибо.
- 'Спасибо' потом скажешь, когда я вашего командира пущу по процедуре.
Они дошагали до самолета, остановившись в тени огромного крыла. От многотонной машины веяло прохладой металла, запахом масла и бензина. Экипаж Харнье стоял чуть поодаль, с опасливым любопытством наблюдая за командиром и знаменитым Остерманом.
— Эх, напомнил ты мне одного летчика из моей группы, — вспоминал тем временем полковник. — Тоже болел небом, полеты любил, а уж как о своем 'вундере' заботился. Взлететь мог в любое время дня и ночи. Только скажешь 'Рунге', а он уже возле самолета, моторы греет.
— Погодите, а не тот ли это Рунге, который…
— Тот, тот. Вот только не верь в эти байки. Отличный пилот Рунге и чужих заслуг себе никогда не вешал. Стоять вместе, на соседних площадках будем. Пора у вас порядок навести. А то смотрю, Михаэль совсем вас распустил.
Остерман крепко пожал руку Карлу.
— Ну, бывай парень, глядишь, встретимся.
И бодрой трусцой побежал к ангарам. Вот это молодец, подумал Харнье.
— Командир, а кто это? — экипаж корабля живо интересовался делами.
— Полковник Остерман. Приятель самого Рихтгофена. Сейчас обязанности командира дивизии исполняет.
— Эх, вот бы его к нам!
— Кончай болтать, полезай в машину!
Ревя моторами, 'Грифоны' один за другим покидали родную взлетную полосу. Круг над аэродромом, еще один. Сбор эскадрильи. И вот уже вся авиагруппа, гудя моторами, подобно огромным тяжеловесным жукам устремляется к серебристой ниточке Канала, отделяющего такой далекий и одновременно такой близкий Остров от континента.
Остерман провожал их взглядом, пока бомбардировщики не превратились в точки, контрастно — черные на фоне бело — синего неба. Молодой тезка ему понравился, напомнив Рунге, только моложе.
Полная авиагруппа, все тридцать девять машин шли плотным строем, красиво и ровно. 'Тридцать девять' само по себе число не внушающее, но только если не смотреть из кабины самолета летящего на высоте семи тысяч метров на скорости более трехсот километров в час. Чувствовать себя частью единого отлаженного механизма включающего десятки машин и сотни людей. Если еще не думать о тоннах бомбовой нагрузки. И это только одна из трех групп, идущих на цель. Соседей из других групп Карл видел смутно, но знал, что они идут по флангам его собственной.
Вдалеке мелькнула группа истребителей.
— Смотри, Карл, 'малыши'! — указал рукой в теплой перчатке штурман — бомбардир, моторы были новые, хорошо отлаженные, чтобы перекрыть их ровный гул, даже не нужно было особо повышать голос. — Только почему так далеко?
— За небом лучше следи. А далеко, потому что у нас стрелки в бою как чумные. Валят все, у кого меньше четырех моторов.
— Да ну!
— Будто ты сам раньше не знал.
Люссеры прошли в стороне, покачали на прощание крыльями и отвалили, с шиком — по одному, переворотом 'через крыло'.
— Пижоны, — проворчал бомбардир, но в голосе его явственно слышалась тоска.
Харнье по должности было не положено высказывать уныние, служа образцом подражания для всего экипажа, но ему было всего двадцать, и тоску коллеги он понимал очень хорошо.