— Смотри, Карл, Пинтера подбили! Не горит, но топливо теряет.
— Да что же он не стреляет!
— Видимо стрелка убили.
— Прикройте его, — сквозь зубы прорычал Карл. 'Тощий Пи' был сволочью, но своей. Теперь по англичанам вели огонь все самолеты звена, но 'тройка' слишком отстала, а 'спитфайры' крутились и прыгали в воздухе как стрекозы, словно законы аэродинамики были для них не писаны, уходя от пуль, прикрываясь все больше отстающим Пинтером.
— Почему так мажет?! — ныл Кюссель, — Почему он так мажет, ведь назад не один ствол смотрит!
— Турели дергают! Говорили ему, следи за самолетом, а он не слушал!
Охотники на мгновение словно зависли, а затем синхронно разделились и расстреляли по мотору на каждом крыле пинтеровского самолета.
— … Помогите! Помогите!!! — прорвалось сквозь эфир. Кто‑то из экипажа Пинтера, знакомый голос, но Карл никак не мог вспомнить, чей.
С 'тройкой' было покончено. С натужным воем, коптя небо двумя моторами и оставляя огненный след еще двумя, неуправляемый концевой 'Грифон' устремился к земле. Один за другим начали раскрываться купола парашютов.
— Карл, погляди! Все небо одни парашютисты, как подснежники!
— Стрелки 'спитфайр' завалили.
— Так это англичане?
— Пара — тройка может быть. Но в основном наши, Ганс, наши.
Не сумев разбить строй оставшихся девяти машин, спитфайры отвалили в сторону, видимо в поисках более легких целей.
Атаки на них больше не повторялись. Но даже простой взгляд на окружающее 'Грифон' небо давал представление о масштабах развернувшегося сражения. Кругом, куда не кинь взгляд, мелкими группами и в одиночку летели бомбардировщики. Многие поврежденные, с трудом, отставая от товарищей, дымя сдающими моторами. Спитфайры действовали все агрессивнее, подтягивались и харрикейны, атакуя ослабленные 'боксы'.
— Еще четверть часа и дивизию подерут на одного к десяти, если не больше, — с мрачным юмором заметил Кюссель.
— Дотянем до воды, там встретят, — стараясь говорить ровно и не сорваться, ответил Карл.
— Боже, вот они, вот они! — воскликнул кто‑то по радио. Карл крепче сжал рукояти штурвала, ожидая новых атак, но сразу же понял, что на этот раз вести оказались добрыми.
Впереди темнела узкая чернильная полоска воды — Пролив, а от него неслись стремительные черные точки. Люссеры снова брали больших парней под свою опеку.
— Ганс, ты погляди. Эй, Кюссель, ты уснул что ли?
Штурман — бомбардир с трудом оторвал взгляд от карты.
— Да нет, просто смотрю, как мы шли. Нехилый крюк наш Герман дал.
— В нашей девятке трое чужаков. От пятнахи шестерка домой идет. Причем у Шмидта повреждения. Хорошо если до береговой линии дотянет.
— Значит, опять нас побили?
— Не побили. Они несколько бомбардировщиков конечно на свой счет записали, а мы завод разбомбили, — Карл сам не знал, хотел он утешить себя или остальных. Как бы то ни было, получилось плохо.
На берегу Канала, с биноклями стояло несколько человек. Рихтгофен нервно мерил шагами небольшую площадку, на которой располагались офицеры его штаба.
— Ну что там? Какие потери?
— Пока неизвестно.
— Не врать, — коротко отрезал Барон.
— Пока точно неизвестно, — поправился стушевавшийся офицер. — Но ребята Остермана там рядом крутились, посчитали — как минимум три процента безвозвратных.
— С учетом тех, кто не дотянет, разобьется при посадке и просто невосстановим, будет не меньше пяти, — подытожил Рихтгофен. — Опять двадцать вылетов на потерю.
— В ночь? — спросил один из спутников. — Иначе останемся без самолетов.
— Нельзя, — ответил барон после секундного молчания. — Нельзя. Ночные бомбардировки без точной привязки и радиомаяков бесполезны. Только как пропаганда, притом дорогая.