Слева на небольшой импровизированной трибуне выступал уличный оратор, невысокий, с узкой полоской усов, невзрачный внешне, но живой и яркий как огонь, с голосом подобным иерихонской трубе. Он вещал о предательстве грязных евреев и их приспешников, о происках гнусных французов, об унижении и ограблении страны. О необходимости жестокой кровавой мести, страшном возмездии, неизбежном и неотвратимом. Его слова прожигали душу, заставляя плакать собравшихся вокруг от унижения и стыда, сжимая их пальцы в бессильные кулаки. Пока бессильные.
Справа говорил другой оратор. Уже немолодой, в потертой рабочей блузе, он медленно подбирал слова, нанизывая их как бусины разного размера на непослушную взлохмаченную нить. Он говорил о бедствиях и мире. О самонадеянной глупости и нерасчетливой самоуверенности. О далекой стране на востоке, которая начинает жить совершенно иным порядком и законом. О новом пути. Слова цеплялись друг за друга, сталкивались. Этого человека слушали гораздо меньше, от небольшой группки собравшейся вокруг него то и дело отделялись, переходя к усатому. Видя это, рабочий все больше терялся и путался, растерянно комкая в широких ладонях мятую кепку.
Рудольф слушал долго. А затем решительно похромал к усатому. Толпа почтительно расступалась перед героем войны. Даже сам оратор склонил голову и протянул красивым жестом обе руки, предлагая герою занять место рядом с собой.
И Шетцинг сломал костыль о его голову.
По крайней мере, так говорилось в его официальном жизнеописании. Так же этот выдающийся момент был увековечен в великой киноленте 'Титаны', с триумфом прошедшей в обеих странах. Сталин, которому доводилось общаться с военными, ранеными и больными, сильно сомневался, что человек, у которого была сломана нога, поправлявшийся на скудных больничных харчах и едва не добитый гриппом смог бы хотя бы поднять костыль, не то, что сломать его о кого‑нибудь.
Но предпочитал держать свое мнение при себе. В конце концов, в собственной биографии Сталина некоторые моменты были отражены с той же долей условности…
Так Шетцинг навсегда связал свою судьбу с красным движением Германии, в конце концов, собрав воедино три социалистические партии страны. Рудольф был умен, образован, тщеславен, но не страдал самоуверенностью. Он знал, когда надо отступить, а когда бросить на карту все и сразу. Когда нужно использовать всю мощь авторитета, а когда терпеливо ждать и учиться.
'Девять пунктов' двадцать второго, мятеж правых в Баварии годом спустя, подъем крыла 'мировых революционеров и триумфальный визит Троцкого в двадцать пятом, первая (но не последняя) советско — немецко — польская война. Поездка в СССР и личное знакомство со Сталиным, политическая антитроцкистская дискуссия 'по обе стороны Рейна' двадцать седьмого. Председательство Совета Компартии ГДР на рубеже десятилетий…
И многое — многое другое. Шетцинг пережил все подъемы и падения немецких большевиков. Сейчас, спустя два с лишним десятилетия после начала политической карьеры в Партии, он и был Партией. Самым авторитетным, самым уважаемым, самым известным и самым прозорливым коммунистом страны.
И на этом долгом тернистом пути ему не раз доводилось встречаться с усатым и его приспешниками. Но это была совершенно другая история…
— Здравствуй, Рудольф, — повторил Сталин. — Садись. Вина?
— Не откажусь, — усмехнулся немец.
— Я знаю, ты любишь коньяк, — заметил Сталин, передвигаясь по вагону с грацией горного кота, необычной для человека в его возрасте. — Но настоящее вино — это как первый луч солнца, как капля чистейшей воды на рассвете, как… — он поднял ладонь и возвел очи ввысь, — как поцелуй любимой женщины! Что перед этим ваши… коньяки.
Он наливал из простой бутылки без всяких этикеток и надписей, в простые граненые стаканы.
— Э, друг мой, ты не пил настоящего коньяка, — возразил Шетцинг, отпивая, впрочем, с видимым удовольствием. В подвалах нашей фамильной резиденции был такой напиток!.. Сейчас такого уже не достать.
— Спроси во Франции, — пошутил Сталин. — Я думаю, сейчас это будет немного… проще.
— О, да, немного.
Шетцинг покрутил стакан, поднял его на свет.
— Как тогда… Ты помнишь, — тихо сказал он.