Ведомый азартно вопил, требуя хлопнуть вражину как таракана тапком. Внезапно, прямо перед фонарем пролетели веселые огоньки, а затем промелькнула тень контратаковавшего истребителя. Проспал зараза! Вернемся, Ваня, вздрючу тебя по полной, подумал Белоярцев, чтобы не под руку орал, а по сторонам глядел.
А где же англичане? Бой закончился так же внезапно, как и начался. Небо было чистым. Еще кто‑то то ли ругался, то ли веселился на немецком. Минин грозным басом требовал соблюдения дисциплины и сбора группы. А Белоярцев наконец свободно вздохнувший снова повел удержавшихся за ним пилотов на боевой разворот, присмотреть за солнцем.
— Что, Пал Андреич, империализм не прошел? — не удержался он от ехидной, но безобидной радиоподначки.
— И не пройдет, — солидно ответил Минин, отдуваясь так, что его паровозное пыхтение шумно вырывалось из наушников. — Все, отстрелялись, домой. За тылами посматривайте.
Немцев намеревались проводить на следующий день, всем полком, после короткого, но вдумчивого гуляния. 83–й обошелся без потерь, не считая пробоин и несущественных повреждений. Правда и сбитые англичане тоже выглядели сомнительными. Зато прошлись парадным строем над союзниками, покачивая крыльями и сопровождая парами посадку бомбардировщиков. И если бы не ограниченный запас горючего, устроили бы парад над штабом самого Рихтгофена.
После посадки пилотов встретил Миргородский, разъяренный до багрового свечения. Как оказалось, он рванул домой сразу же, как только услышал про взлет полка. Командир ревел, гремел, размахивал кулаками и обещал разобрать на комплектующие всех сволочей, что только чудом и по исключительной глупости не подвели отца — командира под трибунал за непредвиденные потери. Отвопив свое, он как то быстро успокоился, сдержанно поздравил всех с успешной операцией и напоследок сквозь зубы отметил, что и замполиты на что‑то годятся.
Самыми довольными выглядели немцы, поднимавшие далеко за полночь в столовой при штабе тосты за хороший 'рюсски самолет' и 'славный парень Иван льетчик'.
К следующему утру, еще затемно, аэродром превратился в разбуженный улей. По дорогам потянулась вереница машин набитых 'смершевцами', частями усиления и прочим служилым людом. В небе повис плотный зонтик истребителей прикрытия, пропустивший три специальных курьерских самолета, высадивших толпу журналистов. Щелкали фотоаппараты, скрипели перья в журналистских блокнотах, Миргородский тяжко страдал от невозможности свирепо матюгнуться за всю калининскую
Охрану и контроль полностью взяла на себя контрразведка фронта, поэтому полковой особист оказался не у дел. Не особо печалясь по этому поводу, он заперся в своем кабинете и думал. Он был уже не молод, начинал свою службу в Китае, постепенно продвигаясь по служебной лестнице снизу вверх и по географии с востока на запад. Он не был гением аналитики и прогноза, что и сам прекрасно понимал, но это был умный и опытный человек. И он хорошо видел, что объемы шумихи и ажиотажа с привлечением крупных военных чинов и светил военной журналистики категорически не соответствуют масштабам случившейся схватки.
И это все не спроста.
Глава 16
Наталья вышла в кухню, придерживая стопку грязных тарелок. Шанов проводил ее недоуменным взглядом, но воздержался от вопросов. Они с сыном давно привыкли есть у себя в комнате. С тех пор, как Дмитрий повадился занимать кухню. Муж и отец уже не жил с ними, а привычка осталась.
Шанов сидел рядом с титаном на низенькой табуреточке, колдуя над стопкой поленьев. Он выбирал отдельные полешки, придирчиво осматривал, поднося едва ли не к самому носу. Некоторые отправлял обратно, в общую кучу, другие ставил на попа и быстрыми движениями широкого тесака раскалывал вдоль волокон, превращая несколькими ударами в пучок тонких лучин. Зрелище было красивое и странное, восхищающее точностью, удивляющее бессмысленностью.
— Можно спросить, а зачем это?
Шанов как обычно помолчал секунду — другую и ответил, когда уже казалось, что ответа не будет, короткими рублеными фразами:
— Растопка для огня. С запасом. Экономия спичек.
— Но есть газеты…
Шанов помолчал, резким ударом расколол очередную деревяшку.
— Старая привычка, — сказал он лаконично, выбирая новое поленце. И, снова после паузы, когда она уже поставила посуду на стол, продолжил:
— Я довольно долго жил в лесах. И потом, в… других диких местах. Там экономили спички и любую растопку, особенно бумагу. С тех пор и привык.
И особенно сильно тяпнул тесаком, словно показывая, что разговор закончен.