— Что за черные слова от друга! — отвечал Хурин. — Долго жил я под Тенью, но выстоял и не сдался. Если есть на мне что темное, так это скорбь превыше скорби, что лишила меня света. Но Тени я не подвластен.
— И все же говорю тебе, — молвил Мантор, — что она следует за тобой.
Я не знаю, как ты получил свободу; но помысел Моргота не оставил тебя.
Берегись.
— Другими словами, «не впадай в детство, старый дурень», — отвечал Хурин. — Я приму от тебя эти слова, ибо голос твой отраден и мы родичи, но не более! Поговорим о другом, или беседе конец.
И Мантор был терпелив, и долго пробыл у Хурина, пока не свечерело и в пещере не стало темно; и они снова разделили трапезу. Затем Мантор велел принести Хурину огня; они простились до утра, и Мантор вернулся в свой шалаш с тяжелым сердцем.
На другой день было объявлено, что судное вече состоится на следующее утро, ибо собралось уже пять сотен старейшин, а по обычаю то было самое малое число, какое могло считаться полным народным собранием. Утром Мантор пришел проведать Хурина, но стража сменилась. Теперь у двери стояли трое людей Харданга, и держались они недружественно.
[стр. 282]
— Узник спит, — сказал старший. — Оно и к лучшему: глядишь, в мозгах у него прояснится.
— Но я его назначенный друг, как было объявлено вчера, — молвил Мантор.
— Друг дал бы ему побыть в покое, пока можно. К чему доброму ты его разбудишь?
— Отчего бы ему проснуться от моего прихода, а не от поступи тюремщика? — спросил Мантор. — Я хочу взглянуть на спящего.
— Ты, что ли, всех, кроме себя, держишь за лжецов?
— Нет, нет; но, думаю, что иные с радостью забудут про наши законы, если те мешают добиться цели, — отвечал Мантор.
Однако ему показалось, что мало он поможет Хурину, если станет спорить со стражами дальше, и он ушел. И вышло так, что опоздали Мантор и Хурин переговорить о важных вещах. Ибо, когда Мантор вернулся, день угасал.
На сей раз ему не стали чинить препон, и, войдя, Мантор увидел, что Хурин лежит на соломенном тюфяке; [приписка:] и разгневался, увидев теперь оковы и на запястьях Хурина, соединенные короткой цепью.
— Медлит друг — и гаснет надежда, — молвил Хурин. — Долго я ждал тебя, но нынче сон сморил меня и в глазах темно.
— Я приходил до полудня, — отвечал Мантор, — но стражи сказали, что ты спишь.
— Дремал, дремал в угасающей надежде, — сказал Хурин, — но, верно, твой голос пробудил меня. Таков я с тех пор, как позавтракал. Хотя бы этому твоему совету я внял, друг мой; но от еды стало мне не лучше, а хуже. Теперь мне надо поспать. Но приходи наутро!
Мрачно дивился тому Мантор. Он не видел лица Хурина, потому что уже почти стемнело, но, наклонившись, Мантор прислушался к его дыханию.
Потом выпрямился с угрюмым лицом, спрятал под плащ оставшуюся еду и вышел.
— Как там дикарь? — спросил у него старший над стражей.
— Совсем сонный, — ответил Мантор. — Завтра надо, чтобы он бодрствовал. Разбудите его пораньше. И принесите еды на двоих, потому что я тоже приду позавтракать вместе с ним38.
Наутро вече стало собираться задолго до назначенного времени. Явилась почти тысяча человек, по большей части мужчины постарше [вычеркнуто: и жены]39, поскольку нельзя было ослаблять пограничную стражу. Вскоре вся вечевая стогна заполнилась народом. Стогна имела вид огромного полумесяца [стр. 283]
с семью рядами дерновых скамей, поднимавшихся от ровного дна и вырытых в склоне холма. Вокруг возвели высокую ограду, и пройти внутрь можно было лишь через прочные ворота в частоколе, замыкавшем открытую часть полумесяца. Посреди нижнего ряда сидений был поставлен [добавлено:]
Ангбор, или Камень приговора, / — огромный плоский валун, на котором восседали халады40. Приведенные на суд стояли перед камнем лицом к собранию.
Раздавался шум множества голосов, но, как только протрубил рог, наступила тишина и появился халад с множеством провожатых. Ворота за ним затворились, и он медленно проследовал к камню. Там встал халад лицом к собранию и освятил вече согласно обычаю: вначале поименовал он Манвэ и Мандоса, как тому научились эдайн от эльфов, а затем, перейдя на старый язык своего народа, который ныне вышел из ежедневного употребления, объявил триста и первое вече Брэтиля, созванное, чтобы вынести суд в серьезном деле, достодолжно устроенным.