— Конечно, в этом виноваты вы. Я своих учеников с уроков никому не позволю срывать. — Татьяна Николаевна многозначительно выделила слово «никому». — Но вот покормить лису обязана была она. Если она любит животных…
— Да я… — попыталась было горячо возразить Майка.
— Но она их не любит. Иначе не оставила бы живое существо без пищи и воды.
— Да я… — снова набрала воздух Майка для длинного монолога.
— В нашем же кружке не должно быть равнодушных и ленивых людей. Любителей прятаться за чужую спину.
Я слушала ее категоричные фразы со смешанным чувством восхищения и возмущения. И зачем морализовать, когда Майка все понимает? Да и мой авторитет зачем подрывать? Где же учительская солидарность?!
Я слегка посуровела, приняла официальный вид, пожала плечами.
Татьяна Николаевна засмеялась:
— Не обижайтесь. Остынете — согласитесь со мной.
На Майку она больше не обращала внимания. Но когда мы вышли из учительской, именно Майка с восторгом сказала:
— Значит, бывают такие люди!..
— В каком смысле? — удивилась я.
— Как в книжках.
Я не выдержала и расхохоталась. Майка тоже засмеялась, но тише, задумчивей обычного.
Позднее я узнала биографию Татьяны Николаевны. И подумала тогда, что она и правда одержимая, как сказала однажды Элеонора Эдуардовна.
Она рано осталась сиротой и жила в деревне у властной и суровой тетки.
Пяти лет пришла в сельскую школу и умолила, чтобы ей тоже разрешили учиться. Еще в детстве она хотела стать учительницей, даже в третьем классе писала в сочинении об этой своей заветной мечте.
Но жизнь не всегда считается с желанием подростков. Школа, в которой она училась, была с кооперативным уклоном, ее выпустили счетоводом. А тут тетку разбил паралич…
Пришлось Татьяне Николаевне пойти работать в только что организованный колхоз. Ей запомнилась комната, в которой разместилось правление. В центре — трюмо, вывезенное из какой-то барской усадьбы; и местный козел Бешка любил забегать туда и тыкался в зеркало рогами. Зеркало было старинное, толстое. Оно не разбивалось, а только звенело, долго и протяжно. Против трюмо стоял древний резной буфет: в нем хранились печать и колхозные документы.
Она вжилась в колхоз, люди ее называли наставницей. Шли к ней с самыми наболевшими вопросами. Благодаря ей наладились приличные заработки, и драмкружок, и даже курсы ликбеза.
Потом она понравилась своей работоспособностью, твердостью характера главному бухгалтеру Госбанка в городе Касимове, вечно брюзжащему, что новые работники, обученные на краткосрочных курсах, ничего не знают.
Он сумел перетащить ее к себе — сначала счетоводом, позже бухгалтером.
Потом эта двадцатилетняя девчонка стала его заместителем. Хотя по-прежнему заплетала волосы в тощие косички и даже не пудрилась.
В ней ценили неиссякаемое терпение, вежливость, грамотность, вдумчивость в отношениях с людьми. Она имела большую по тому времени зарплату, прекрасную квартиру на берегу Волги. Люди уважали ее. А Татьяна Николаевна тосковала, глухо, тайно.
Тосковала, великолепно выполняя свою ответственную работу.
Тосковала о школе.
Тетка злилась, возмущалась, тетка снова и снова доказывала ей, что от добра добра не ищут, что в Касимове она нашла свое счастье, что желать чего-то другого, нового, когда жизнь уже отлилась в определенные формы, — безумие.
Потом тетка умерла. Татьяна Николаевна еще больше затосковала. Некому было ее пилить, ругать за непрактичность, но не с кем было и посоветоваться, рассказать о своей тайной мечте. Она часто плакала, тяготясь пустой гулкой комнатой.
Но вот однажды, возвращаясь с работы, она встретила ребят, нарядных, оживленных ребят с букетами.
— Что у вас — праздник? — спросила она одного мальчишку.
— Первое сентября! — заорал он и побежал догонять товарищей.
И тут она точно проснулась: чего же она так долго теряла время?
Она пошла в школу, взяла новые программы. Ведь она училась во времена бригадного метода, и, несмотря на всю страсть к учебе, в ее образовании было много прорех.
С шести утра она занималась, а ночью снова училась.
А через несколько месяцев, взяв отпуск, она тайно от всех поехала в Москву поступать на биофак в университет.
Экзамены она выдержала.
Тогда она вернулась в Касимов и подала заявление об уходе. Главный бухгалтер назвал ее одержимой и расплакался. Для него ничего не было дороже его бухгалтерского дела, и он так любовно готовил себе замену…
Татьяна Николаевна раздарила все вещи, сдала квартиру и с одним чемоданчиком уехала, счастливая, в Москву. Уехала начинать новую жизнь.