Она рывком отвернулась от меня и затихла. А я долго не могла уснуть.
В середине ночи я проснулась от шума в «спальне» мальчиков. Нас разделяла бревенчатая стена, но мох, очевидно, выпал, и в тишине на нашей половине амбара отчетливо звучало почти каждое слово мальчишеских «дишкантов». Особенно раздражающе — голос Молчанова, язвительный, тонкий, слегка визгливый. И мне показалось, что я вижу, как кривится его длинный рот, как непрерывно двигается щеточка рыжеватых усиков и как нагло поблескивают его близко посаженные глаза.
Я с первого дня не взлюбила Молчанова. Он казался мне ужасно наглым, самодовольным. И эта антипатия была так сильна, что наверняка стала взаимной.
Слова в мальчишеской покрывались хохотом, жеребячьим хохотом, которым подростки обычно разражаются, слушая сальные анекдоты, считая, что этим доказывают свою принадлежность к «настоящим» мужчинам.
И на минуту я подумала, что мирно сопевшая рядом Светлана Сергеевна права: не стоило раскрывать душу перед такими.
— А, все они одинаковы! Ни одна не устоит на охи, вздохи и цветочки.
Это разглагольствовал Молчанов.
— И Марина?
Это, кажется, Дробот.
— А что Марина? Наверняка муж изменил, она — в амбицию. А тоже — высокие материи!
Я села.
— Ну, это ты загнул… — лениво, как всегда, начал Рыбкин.
— А чего она дурочку строит? «Ах, детки, ах, конфетки!»
Вот, вот к чему ведет фамильярность! Только бы Светлана не проснулась!
Тысяча решений пронеслось у меня в голове. Почему именно обо мне так грязно? И никто всерьез не вступился. Никто! А ведь я была уверена, что среди ребят у меня есть друзья.
— Уж вы со мной не спорьте, детки. — Опять этот отвратительный голос Молчанова. — Я эту бабскую породу на своей мамочке изучил. — И продекламировал явно моим голосом: — «Словечка в простоте не скажет, все с ужимкой…»
А я и не знала, что у него такие актерские способности.
— Липа она липа и есть! Или молчи, или не ври «педагогически». Тьфу!
— Марина не баба, — твердо обрубая концы слов, сказал Рыбкин.
— Ага! Своя в доску! — оценил меня Дробот.
— Выдрессировала, значит… — Тон Молчанова был предельно издевательский.
«Дети» непринужденно развлекались в три часа ночи.
Мне показалось, что девочки шевелятся на соломенных мешках. Значит, не все спят…
Было душно, пахло полынью. Букеты полыни девочки развесили как средство от блох.
Я сидела и вспоминала заветы Марии Семеновны. Она всегда твердила: «Вы — не женщины, вы — учительницы. Вы — средний пол». И посылала во время общешкольных дежурств в мужские туалеты ловить курильщиков.
Я начала искать туфли, стараясь не шуршать соломой. Мне помогала луна, просунувшая луч сквозь щель над дверью. Луч висел в воздухе, узкий и острый, и казалось, об него можно порезаться, как о саблю.
— Ты куда? — перехватила мою руку Светлана Сергеевна.
— Пусти!..
— Не глупи! — По ее жесткому голосу я поняла, что она все слышала. — Ты учительница, а не барышня…
— Пусти!
Я не могла тратить слова на нее. Мне нужно было сохранить мой заряд гнева до «мальчишеской». Оставлять все на утро, на благоразумное утро я не могла. Я боялась «здравого смысла» и увещеваний Светланы Сергеевны.
Я вышла на улицу, по-деревенски безмятежно покойную. Где-то солировала долго и визгливо какая-то собака, но остальной собачий хор безмолвствовал.
Дверь к мальчикам была заперта изнутри. Я постучала. Послышалась возня, шепот, потом дурашливо тоненький голос Молчанова:
— Кто там?
— Откройте…
Я не повышала голоса, но Рыбкин мгновенно открыл засов, точно ждал моего прихода. Я постояла, привыкая к темноте. Кое-кто уже спал, человек пять сидели в углу и уплетали колбасу с хлебом.
— Где Молчанов? — спросила я.
— Ох и любите вы меня! Даже ночью прибегаете! — Молчанов встал, приблизился, покачиваясь с носка на пятку.
— Если бы ты был старше, — сказала я предельно спокойно, — я бы дала тебе пощечину…
— А что я…
Но Рыбкин положил руку ему на плечо, и Молчанов остальные слова проглотил.
— Но ты мальчишка. Пакостный и грязный на язык! Ты, очевидно, надеешься, что учительница может многое стерпеть. Даже тебя, с твоими пошлостями!
— А что, что я сделал? — начал он дурашливо-плачущим голосом. — Вы скажите хоть, за что казните?
— Тебя, Молчанов, я больше учить не буду. С этой минуты ты для меня пустое место. Можешь идти в другой класс или другую школу. Можешь жаловаться. Но больше я не скажу с тобой ни единого слова…